— Это как?

— Ты это специально? — рассердился он, и увидев, как я усмехаюсь, закатил глаза. — Не пройди ты через подобное и не лежи сейчас на больничной койке — я бы сначала сделал тебе длительный выговор с помощью исключительно нецензурных слов, потом бы оштрафовал на приличную даже по твоим меркам сумму, а следом бы ещё заставил пройти через столь изнурительную тренировку, что даже твой Дар тебе не помог бы к её концу держаться на ногах. Я предупредил. Так что советую в следующий раз подумать, прежде чем так шутить.

Я промолчал.

— Буду расценивать это, как-то, что ты всё понял и более не будешь совершать подобное. А потому — слушай дальше. Отвечая на твой вопрос: «Это как?». Ты, видимо, не знаешь, но в нашей организации есть очень хорошие премии за особые выслуги — например, за убийство одержимых. В твоём случае ты не только убил четверых одержимых, но ещё и сделал это в одиночку и за один раз, а потому твоя премия может сравнять с более чем полугодовым заработком среднестатистического члена одного из отрядов ГБР. И уже из этой твоей премии и были вычтены деньги за потраченные на тебя препараты. И при этом у тебя осталась ещё половина премии. Впрочем, не думаю, что для тебя это важно, — намекает он на заводы по производству подавителей, которые по сути сейчас принадлежат мне.

— Понятно. А что с Китом?..

— Он в полном порядке — сначала отлично справился со своей задачей, устранив одержимого, а следом в первых рядах вместе с другими прибывшими ГБР-овцами отправился на твой сигнал «SOS», где вскоре и обнаружил тебя. Сейчас же после моего приказа отправился домой, где, наверное, уже напился до беспамятства и отключился. Или ты… о его моральном состоянии?

Я кивнул. Он немного замялся, но всё же ответит с монотонным лицом:

— Как он тебе уже рассказал, мы все в седьмом отряде кого-то потеряли — он даже больше любого из нас. Так ещё до тебя у него было два напарника — и оба погибли, один за другим. Причём совершенно не по вине Кита, но ему этого в любом случае никак не докажешь — он упорно считает себя виноватым и заявляет, что проклят, а потому не хочет ни с кем работать в команде. От тебя, с его слов, он тоже собирался вскоре отстраниться, дабы не навлечь на тебя беду тем, что он твой напарник. Но, как ни крути, а ты по сути, хоть и ненадолго, но ты всё равно стал его третим напарником, который чуть не погиб на первом же обычном патрулировании. В общем… ему трудно. Вероятно, труднее, чем любому в седьмом отряде.

— Я… я понял.

Теперь его излишне драматичная реакция стала понятна. Трудно сказать, как бы я себя чувствовал, если бы все люди вокруг меня вот так вот гибли раз за разом…

— Это всё, что ты хотел спросить? Если так — давай начнём твой отчёт о произошедшем.

Я ненадолго задумался и спросил:

— А сколько времени?

Он взял телефон и посмотрев на него, следом положив обратно, ответил:

— Двадцать минут пятого, а что?

— У меня уроки в восемь начинаются.

— Ты это серьёзно сейчас? — правдиво удивился он. — Пропустишь разок — ничего страшного.

— Нет. Исключено.

— И к чему эта категоричность?

— Это не относиться никак к работе.

— Относиться — если пойдёшь в школу сегодня, то кто знает, насколько затянется твоё полное восстановление?

— Ни насколько. К сегодняшнему вечеру я буду практически полностью здоров и смогу выйти на смену.

Он устало вздохнул, посмотрев на меня как на ребёнка.

— Может, внешне ты сейчас и стал выглядеть в разы лучше — даже на относительно здорового тянешь, но внутри ты ещё далёк от нормального восстановления — твои сломанные кости должны до сих пор во всю срастаются. Особенно сильно досталось рёбрам и правой ноге. Попытаешься двигаться в таком состоянии — будешь выглядеть как калека, едва медленно ходя.

— В таком случае пускай вколют мне ещё что-то — вычитайте хоть всю премию.

Он отрицательно закачал головой.

— Это всё не так просто — нельзя просто так взять и напичкать пациента огромным количеством медикаментов, ведь в этом случае проявиться интоксикация, и пациента вновь придётся спасать.

— А мой…

— В тебя было введено столько медикаментов, сколько это возможно с учётом твоего Дара, — ответил он на мой очевидный вопрос.

Я замолчал, задумавшись.

— Хорошо. А если тогда просто дать мне обезболивающие и использовать какой-нибудь препарат, что быстро уберёт внешние проблемы, — коснулся я своей левой стороны лица, на которой сейчас был шрам от ожога.

— Для тебя серьёзно так важно пойти эту школу?

— Да.

Он цыкнул языком, закатив глаза.

— Как скажешь. Я попрошу врачей сделать это для тебя, а дальше сам будешь их уговаривать.

— Идёт.

— В таком случае приступаем к записи твоего отчёта, а то верхушку нашей организации очень уж сильно этот случай заинтересовал…

И пускай я поднялся на третью ступень первого этажа, тем самым усилив своё тело и регенерацию, но… даже это мне не сильно-то помогло…

Как и говорил Луис — учитывая несколько введённых в меня медикаментов-обезболивающих, на применение которые мне пришлось уговаривать врачей, и почти четыре часа отдыха — мне всё равно трудно даже банально ходить. И под «трудно» я не подразумеваю ту небольшую боль, которая появляется, стоит подвихнуть что-то. Говоря о «трудно», я скорее подразумеваю ту боль, что рождается во время полноценного вывиха, из-за которого потом даже наступать на вывихнутую ногу невыносимо больно.

А ведь это я ещё под кучей обезболивающих, что разработаны специально для людей с Даром, а потому они и не уничтожаются этим самым Даром при регенерации организма. Думаю, будь я без них — вряд ли бы смог даже десяток метров пройтись, не скорчившись при этом от боли.