Как и сын, Инчу-Чуна остался стоять неподвижно у дерева, давая возможность своему спасителю незаметно скрыться. Собрав ремни, снятые с пленников, чтобы они раньше времени не попались на глаза кайова, я осторожно двинулся в обратный путь.

Надо было торопиться, ведь, обнаружив исчезновение пленников, часовой поднимет тревогу и разбудит весь лагерь, и тогда мне ни в коем случае нельзя будет оказаться поблизости. Возвращаясь, мне пришлось избрать другой путь — через кусты, кружной дорогой. В зарослях я смог выпрямиться в полный рост. Подойдя к лагерю, я опять опустился на колени и прополз остаток пути.

Во время моего отсутствия друзья не сомкнули глаз. Чего только они не передумали! Когда я добрался до них и осторожно лег рядом, Сэм шепнул мне на ухо:

— Мы так беспокоились, сэр! Вы хоть знаете, сколько времени прошло?

— Сколько?

— Почти два часа.

— Точно: полчаса туда, полчаса обратно и час на месте.

— Что же вы делали целый час?

— Я наблюдал за вождем и убедился, что он спит.

— Ну и как же вы убеждались в этом?

— Очень просто — смотрел на него, а так как тот не двигался, я понял, что он спит.

— Прекрасно! Надо же такое придумать! Дик, Билл, вы слышали? Чтобы убедиться, спит ли вождь, он смотрел на него целый час, хи-хи-хи! Гринхорн! Не мог придумать ничего умнее! Не было там ни веток, ни коры?

— Были, конечно, — ответил я.

— Вы не додумались бросить в Тангуа кусок коры или комочек земли, чтобы узнать, спит он или нет? А он бросал… взгляд за взглядом… И так целый час, хи-хи-хи!

— Может, вы и правы, но испытание я выдержал!

Разговаривая, я все время посматривал на вождей апачей. Почему они все еще стоят у деревьев, будто привязанные к ним, ведь давно могли уйти? Позднее я узнал, в чем было дело. Виннету полагал, что, освободив его, неизвестный спаситель освободит отца и затем даст им сигнал к побегу. То же самое думал и Инчу-Чуна и… оба ждали. Спустя некоторое время Виннету, улучив момент, поднял руку, показывая отцу, что свободен. Старый вождь повторил жест сына. В тот же миг оба апача исчезли, словно провалились сквозь землю.

— Да, испытание вы выдержали, — согласился Сэм Хокенс. — Вы наблюдали за вождем битый час и… не попались!

— Значит, вы согласны взять меня к Виннету?

— Гм! Интересно, как вы думаете освободить апачей? Тоже взглядом?

— Ну зачем же! Мы разрежем ремни.

— И думаете, что это так же просто, как срезать ветку с дерева? Стражника видите?

— Конечно, вижу.

— Он делает то, что так нравится вам, — окидывает взглядом апачей. А вот освободить их значительно сложнее, и боюсь, до этого вы не доросли. К ним, знаете ли, не так просто подобраться, а если и удастся, то… тьфу, пропасть! Что это такое?

Сэм на полуслове оборвал свои разглагольствования и вытаращил глаза: вожди исчезли. Сделав вид, что ничего не заметил, я спросил:

— Что случилось? Почему вы умолкли?

— Почему? Потому… потому… Уж не обманывают ли меня глаза? Дик, Билл, посмотрите-ка туда: вы видите Виннету и Инчу-Чуну?

Не успели Дик и Билл прийти в себя от потрясения, как часовой, тоже заметив исчезновение своих подопечных, вытаращил глаза на пустые деревья и разразился пронзительным криком. В лагере поднялся неописуемый шум.

Кайова кинулись к часовому, белые тоже. За ними побежал и я, по дороге незаметно высыпав песок из карманов.

Какая жалость, что я освободил только Виннету и Инчу-Чуну! Если бы была хоть малейшая возможность, я бы с удовольствием помог всем апачам.

Вокруг деревьев, где только что стояли связанные вожди, столпилось человек двести. Их ярость не знала границ. Легко представить, что случилось бы со мной, узнай они, кто освободил вождей. Первым пришел в себя Тангуа и стал отдавать приказы. Спустя минуту половина воинов разбежалась по прерии, пытаясь в темноте настигнуть беглецов. Вождь кайова не помнил себя от злости. Он ударил незадачливого стражника кулаком по лицу и, сорвав с его шеи мешочек с «лекарствами», стал их топтать, тем самым лишая воина чести.

Тут следует объяснить, что слово «лекарство» для индейца означает понятие, глубоко отличное от нашего. Оно появилось в лексиконе индейцев вместе с белыми людьми, вторгшимися в их жизнь. Индейцы не знали лекарств, которыми пользовались белые, и действие препаратов воспринимали как результат колдовства, проявление непонятной, таинственной силы. Поэтому индейцы стали называть «лекарствами» все то, что странным, чудесным образом способно оградить человека от болезней, несчастий, принести удачу в бою.

Каждый взрослый воин, каждый вождь носит на шее мешочек со своими собственными «лекарствами». Юноша, которому предстоит пройти обряд посвящения в воины, уходит из деревни в поисках «лекарств», своего рода талисмана. В уединении он проходит испытания на физическую выносливость, без пищи и воды проводя время в сосредоточенных размышлениях о своих планах, надеждах, желаниях. Доведя себя постом и непрерывными раздумьями до состояния транса, он теряет ощущение действительности, впадает в полусонное забытье и ждет, когда Маниту даст ему знак — укажет во сне на какой-нибудь предмет, который на всю жизнь станет его талисманом — «лекарством». И даже если это будет летучая мышь, он не остановится, пока ее не поймает. Только тогда индеец возвращается в родную деревню, отдает талисман шаману, тот особым образом обрабатывает его и торжественно вручает юноше. Молодой воин прячет «лекарство» в мешочек, который с тех пор становится его бесценным сокровищем. Лишаясь мешочка с «лекарствами», индеец лишается чести. Несчастный может вернуть себе честь, только убив врага и добыв его «лекарства», которые становятся собственностью победителя…