…И вот теперь перед ним стоят три живые, счастливые души. Он чувствовал: для них он – доброе божество, спаситель от неминуемой гибели.

– Благодарю, благодарю вас сердечно, – повторяла женщина торопливо-звонким голосом. Она чуть посвежела, и не казалась столь уж старой, как тогда. – Мы уже ни на что не надеялись. Бежали из Ленинграда, в колонну разбомбили. Думала, уже всё…

– Да ничего я такого не сделал, – пробормотал Александр, когда она его обняла и поцеловала в щёку. – Выполнял долг советского человека, красноармейца. Любой бы так поступил.

Слова слетали с языка какие-то казённые, словно из протокола. Это ещё больше смущало двадцатисемилетнего мужчину. Видел бы его теперь отец! Впрочем, возможно, и загордился бы немного, одобрил бы его поступок. А женщина всё плакала и благодарила. Извиняющимся тоном добавила:

– Мы немного задержались, помогаю в госпитале.

Тут она взяла потёртую сумку, стоявшую рядом. Вытащила тёмный, продолговатый предмет и протянула лейтенанту. В узкой ладони сверкнула клинковая бритва. На рукоятке из слоновой кости красовался образ античной богини.

– Нет-нет, – отрицательно замахал руками Александр. – Я не могу принять такой подарок.

Без сомнения, это была самая ценная вещь у женщины. В голове у лейтенанта мелькнуло: «Для меня это просто предмет для бритья, а она сможет выменять это на хлеб».

Однако мать упала на колени и стала умолять взять бритву. В карих глазах отразилось отчаяние:

– Вы спасли моих детей.

Подошёл Лёшка, который до того пошёл к складам:

– Дали команду отправляться. Вас ищут.

Сабатеев колебался. Не взять подарок – значит, обидеть человека. Сунул-таки красивую бритву в вещмешок, где лежали его важнейшие принадлежности: пистолет, бинокль, планшет с картами, ну и заодно харч. Передал пожитки шофёру. Также осторожно поцеловал женщину в щёку. Оба улыбнулись на прощание. Сабатеев помахал рукой девчонкам и пошагал проверять колонну перед походом. Всё уже было готово.

Лейтенант заскочил в кабину. Полуторка тронулась. Александр ещё раз помахал из окошка трём фигуркам у обочины и крикнул, шутя:

– Уезжайте до мая! Не то здешняя мошка хуже фрицев!

Теперь уже точно они никогда не встретятся на бесконечных дорогах войны.

***

Надо же было случиться такому, что движок их полуторки внезапно забарахлил. Лёшка матюкнулся:

– Тьфу ты! Не хочет старая кобыла везти. Вот чуть больше груза положишь, так сразу показывает норов натура-дура.

Он искал повод, чтобы не чувствовать себя виноватым. Покосился на командира:

– Придётся повозиться.

Они двигались последними в колонне. Остальные машины пошли дальше.

Делать нечего, вылезли наружу. Вдоль разбитой колеи – непролазная чаща. В овражке неподалёку журчал ручей. На ветках уже пробивалась первая листва.

– Ну, раз такая оказия, – произнёс, вздохнув, Сабатеев. – Ты пошевелись, а я спущусь к ручью. Потом перекусим и двинемся дальше.

Он подумал, что сейчас удачный момент привести себя в порядок. Однако перед тем надо было осмотреться. Спустился вниз. Зачерпнул ладонью хрустальной водицы, попил. Заломила зубы от холода. Омыл лицо, осмотрелся. Вроде тихо. Лишь вдали – на западе – изредка громыхало. Туда не хотелось возвращаться, да куда денешься! Война жадно пожирала всё привозимое – боеприпасы, продукты и даже новых солдат. Тем не менее, их помощь ждали на передовой, как манны небесной. Немцы волками лютыми окружили город. И лишь маленькая полоска вдоль Ладоги соединяла его с остальной страной. Однако враг напирал, не желая ослаблять железное кольцо на горле Ленинграда. Сердце Александра тоскливо заныло: «Как там, в Сталинграде, зиму пережили мои родные?». Вестей от них не поступало.

– Уже починил, – сообщил Лёшка. – Плёвая вещь, натура-дура.

– Я даже не успел побриться, – с сожалением обронил Александр. – Ладно, скоренько пожуём, да и в путь.

Он открыл дверцу и заглянул в кабину. Его вещмешка не было. Перевёл взгляд на Лёшку. Тот стукнул себя по лбу:

– Вот натура-дура!..

Он не успел продолжить. Рывком открылась правая дверца кабины, перед лейтенантом вырос человек в красноармейской форме, лет тридцати пяти, высокого роста, крепкого сложения. Его суровый взгляд не располагал к мирному разговору. На уровне груди Александра был наставлен его родной ТТ. Налётчик громко и властно заявил:

– Ну-ка, руки подняли! Я из тех, кого вы называете власовцами, и сейчас обоих уложу. Можете не сомневаться.

Видя поражённые таким оборотом лица людей, он злобно ухмыльнулся:

– Хотите понять, за что?.. За то, что вы, коммуняки, сослали в архангельские леса мою семью, расстреляли отца и старшего брата, мать уморили с голоду! Мать! Понимаете?! Теперь я ваш судья. Уж лучше с немцами вас бить. И мой приговор короткий: кровь за кровь!

Он почти кричал с надрывом, слюна брызгала с губ. Ему точно нечего было терять. И откуда он взялся, непонятно. Но от этого захваченным в плен было не легче.

Единственное, что уловил в его монологе Александр, упоминание Архангельска. Лейтенант сделал успокаивающее движение рукой вниз, хотя кровь била обухом в виски:

– Погоди-ка. Можно вопрос перед казнью?

– Говори кратко.

– В каком спецпоселении находилась ваша семья?

– Тебе это зачем?

– Выслушай меня.

– Ну, выскажись перед смертью.

– Моя семья тоже была выслана в архангельские спецлагеря. Прошёл и Сухое озеро, и Кожеозерский монастырь, и посёлок Душилово.