— В каком смысле?

— Ты прекрасно понял, в каком. Ты, получается, словно бы уже и не чужой нам, османам. Ты можешь оказаться очень нам полезным на Родосе, а любая служба великому падишаху великолепно вознаграждается.

Лео вскочил и крикнул:

— Не будет этого! Нечестивец, вот как заговорил!

— Ай-ай, к чему нехорошие слова! Я с тобой, как с родным уже, можно сказать… А ты говоришь — "нечестивец"! Ну предложил, предложил, и чего тут такого? Не хочет человек стать пашой, что я могу поделать? Мое дело скромное…

Лео уходил, турок побежал за ним вприпрыжку, причитая:

— Но Гиязеддину что передать?

— Чтоб он пошел к дьяволу в задницу вместе с тобой!

— Но это уважаемый человек, так нельзя, он… — пришлось опять догонять Торнвилля.

Купец понял, что переборщил. Нельзя было так сразу рассказывать всё! Зверь ускользнул из сети. Может, даже будет скандал? Что ж теперь делать? Как себя обезопасить?

— Стой, рыцарь, стой, прости меня, так, сорвалось с языка, это все иблис, иблис виноват, искушающий людей по попущению Аллаха! Ты же сам не нечестивая собака, чтобы бросить своих собственных детей!

— Отстань от меня!

Купец забежал вперед и остановился перед юношей. В руке Лео блеснул кинжал; турок бухнулся перед ним ниц и, не поднимая головы, проверещал:

— Ну как же быть с улемом?

— Никак. Не нашел ты никого, и дело с концом. Какой с тебя спрос?

— А сколько ты мне дашь, чтобы я тебя не нашел?

— Вот! — Лео погрозил купцу кулаком. — Это задаток. А дальше видно будет! — И ушел, не оборачиваясь.

Турок остался в одиночестве, шепча проклятия. Однако он понял, что лучшее, что сейчас можно сделать — это все предать забвению. Так почти и получилось, разве что Лео доложил Дюпра о том, что его пытались завербовать.

— Не новость, к сожалению, — мрачно изрек француз. — Помощник врача тоже донес мне, что некоторых пленников османы пытались переманить на свою службу на Родосе. Ему это сказал случайный свидетель, тоже из пленных. Но главное, тот, кто отказался стать предателем, наутро умер в мучениях. В общем, будь настороже, один никуда не ходи, не ешь и не пей ничего непроверенного. Отправить бы тебя на Родос, пожалуй…

Лео был с этим не согласен:

— Неприлично как-то. Да и объяснить как?

— Заболел, например…

— Нет, давай лучше соберемся с силами да дожмем пашу: пусть отдает нам наших пленных. Сколько можно обсуждать цену?!

— Наверное, так и надо сделать. Если что, пообещаем паше подарки от нас лично, в благодарность за то, что дело уладилось.

— Какие подарки? — не понял Лео. — Откуда мы их возьмём?

— Пообещать — не значит подарить, — наставительно ответил Дюпра. — Полагаю, магистр простит нам этот маленький обман на благо христиан, томящихся в плену. А паша, когда поймет, что ничего не получит, не станет предавать дело огласке, чтобы не прослыть дураком.

— Однако злобу затаит.

— Можно подумать, он сейчас очень к нам расположен. Только выгоду и ищет.

Сказано — сделано. Договоренность наконец-то была достигнута, ведь Торнвилль и Дюпра наобещали с три короба.

Ночь прошла, а наутро закованные христиане с ликованием перешли на большую барку купца Хакима, везущего заодно на Родос очередную партию зерна.

Какими словами передать радость измученных тяжкой неволей людей, вновь практически обретших спасение и свободу? Сколько раз доводилось им взирать с малоазийского берега на столь близкий, но недостижимый Родос, оплот христианства, боевой форпост иоаннитов, проливавших свою и чужую кровь за свободу и спасение единоверцев!

И вот оттуда им протянули крепкую руку и извлекли из глубин ада!.. Иоанниты прибыли к ним, навещали, утешали, лечили… и вот наконец освободили!

Все участники миссии чувствовали большое смущение, поскольку узники, будучи не в силах скрыть радость и безграничную благодарность, обращались с ними, словно с ангелами Господними. Этих несчастных отлично понимали лишь Торнвилль и Дюпра, а также один из Сарджентов, сами побывавшие в османском рабстве.

Хаким вел себя, как побитая собака — любезничал, юлил, так что и Торнвилль, и Дюпра одновременно посчитали, что не следует ждать от него ничего хорошего для Лео.

— Как вы расстались? — тихо спросил француз.

— Решительно. Он стелился у меня в ногах, а я его чуть не ударил, пригрозил кулаком.

— Напрасно — теперь считай, что ты обрел опаснейшего врага, ведь твоя тайна в его руках.

— И чем он может мне навредить?

— Самое меньшее — оболгать, если не… Но об этом лучше говорить не сейчас. Подумаем, как быть, а по приезде сходим к Каурсэну. Дашь ему показания, я их заверю.

…Как только барка прибыла в порт, сообщили д’Обюссону, и он лично со "столпами" и прочими сановниками и рыцарями быстро пришел встретить узников. История сохранила нам описание трогательной сцены, когда магистр обнимал гремевших цепями узников одного за другим, а бывшие рабы, рыцари и простолюдины, со слезами целовали его руки и обнимали его ноги, называя отцом и спасителем. (В Средневековье мужчины не стыдились своих слез, проливаемых в раскаянии или приступе благодарности.)