– Конечно! Ханы, наверное, пили такой.

Все выпили чай. Шо-Пир заговорил первым.

– В последний раз так пируем! Завтра раздадим всю муку, ты, Ниссо, с Мариам жилье свое там устроите, а рис, сахар, все запасы мы с Гюльриз в кладовку сложим. Сама не бери, Гюльриз, и никому не давай!

– Хорошо, что факиры сюда зерно привезли, - глубокомысленно заявила Ниссо.
– А то опять понесли бы на мельницу. Теперь Рыбья Кость по ночам спать будет.

Рыбья Кость нахмурилась:

– А ты, неизвестно зачем, по ночам шляться не будешь.

Шо-Пир поднял руку:

– Опять, кажется, решили рассориться?

– Теперь не поссоримся, - серьезно сказала Ниссо.

Бешеный порыв ветра вновь распахнул дверь, посуда зазвенела, пустые деревянные чашки сорвались с нар и покатились по полу, висевшая под потолком козья шкура упала на Мариам, пламя очага метнулось...

– Снег! Снег!
– закричала Ниссо.

В дверь густыми хлопьями со свистом ворвался вихрем снег, белые хлопья повалили и сверху, из дымового отверстия.

– Эге!
– крикнул Шо-Пир.
– Зима!

Все вскочили.

– Потолок закрыть надо!
– выкрикнул Бахтиор.

– Корову сюда!
– заголосила Гюльриз.
– Ослов! На клевер камней еще!

Бахтиор, Худодод, Гюльриз кинулись к двери, прорываясь сквозь воющий снежный вихрь, выбежали из помещения. Дым, мешаясь со снегом, закружился, слепя глаза. Рыбья Кость укутала в подол проснувшегося ребенка, согнулась над ним. Снег врывался крупными хлопьями, влил из дымового отверстия, кружился в красном дыму, шипел на мечущемся огне очага.

Шо-Пир, Ниссо, Карашир бросились во двор.

Долгое время в снежной темноте, в свисте ветра вокруг дома слышались озабоченные возгласы, мычала корова, неистово орали ослы. Кто-то затопотал по крыше. Огромный деревянный щит со скрипом ударился в край дымового отверстия. Чьи-то руки тащили его, пока отверстие не закрылось... Снежный сквозняк оборвался. Зуайда стала собирать разбросанную по полу деревянную посуду.

Гюльриз и Ниссо ввели облепленную снегом корову, поставили ее в стойло, Бахтиор, таща за загривки двух упирающихся овец, толкнул их туда же. Карашир и Худодод вогнали в помещение обоих ошалевших ослов, те остановились как вкопанные, но им не понравился дым, и, топоча копытами, они круто повернулись и устремились обратно. Худодод защелкнул засов, и ослы остались стоять мордами к двери.

В помещении стало мокро и дымно. Не имея выхода, дым стлался теперь все ниже и ниже. У всех слезились глаза. Отряхиваясь от тающих хлопьев, озябшие люди жались к огню. Гюльриз подбросила в очаг охапку хворосту, но дым сразу стал едким и невыносимым.

– Гасить надо огонь!
– сквозь кашель сказал Шо-Пир.
– Ну-ка, Ниссо, скажи теперь, что русские дома хуже! Да, кстати...

Шо-Пир внезапно кинулся к двери, отодвинул засов, выскочил из помещения на террасу, кинулся в свою комнату. Здесь, врываясь в незастекленные окна, свободно кружился снег. Разыскав в темноте давно заготовленные щиты, Шо-Пир вместе с прибежавшим на подмогу Бахтиором заложил окна. Полез в шкаф, нащупал глиняный сосуд масляного светильника, поставил его на стол, зажег и, слушая свирепо завывающий за окнами ветер, принялся обтирать полотенцем засыпанный снегом стол. Один за другим гости вошли в его комнату.

– Ну вот!
– сказал Шо-Пир.
– Теперь Сиатанг надолго отрезан от всего мира.

– Надо домой идти, - беспокойно заявила Рыбья Кость.
– Дети одни!

– Куда сейчас пойдешь?
– спросила Ниссо.
– Пережди ветер.

– Нет, пойду!
– сказала Рыбья Кость.
– Идем, Карашир. Выводи осла.

– И я пойду!
– промолвил Худодод.

– А ты, Зуайда, останься у нас ночевать. Мы в своей комнате на мешках спать будем.

– Конечно, останься!
– подтвердил Шо-Пир.

И Зуайда ответила:

– Хорошо, останусь!

Провожая гостей, Шо-Пир и Ниссо вышли на террасу. Буран в темноте усиливался. На расстоянии вытянутой руки ничего не было видно.

В этот самый час, погасив огонь в своей опустевшей лавке, купец, в тысячный раз бормоча проклятья, вместе с Кендыри вышел из дому.

Он решился идти, несмотря на буран, опасаясь, что за ночь тропу к Большой Реке закроют снега, и тогда ему придется зимовать в Сиатанге.

Кендыри уговаривал переждать буран, но купец остался непреклонным. На нем были два халата, шерстяная чалма, две пары узорчатых сиатангских чулок, рукавицы из козьей шерсти. Кендыри был одет так же, как и купец. За спиной у обоих были большие, туго набитые мешки. К ним были прикручены одеяла и по три пустые козьи шкуры, которые нужно будет надуть, чтобы переправиться через Большую Реку. На поясе Мирзо-Хура висел тяжелый мешочек с золотым песком и серебряными деньгами: четыреста монет, только что выкопанных Мирзо-Хуром из земли. В руках у путников были длинные палки.

Сгибаясь под ношей, сбиваемые с ног жестким ветром, путники исчезли в буране. Только отчаяние может заставить людей устремиться такой ночью в далекий путь.

Нащупав под ногами тропу, Мирзо-Хур вдруг обернулся и с ненавистью погрозил незримому в снежной буре селению.

Скорей угадав, чем увидев, этот его жест, Кендыри осклабился.

Кто знает, какая мысль могла заставить его улыбнуться в такую минуту! ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Идем мы пшеницей, колосья лелеем.

Вся жизнь наша в этих поющих стеблях!