— Я не знаю, Юль. И никто на самом деле не знает. Смириться с незнанием трудно, потому люди начинают придумывать всякое. Так они чувствуют себя в безопасности, что ли. Нужно определенное мужество, чтобы принимать неизвестность. Смотреть ей в лицо, извини за пафос.

— Но ведь ты веришь, что Олег вернется? — тихо спрашивает Юля.

Не знаю, что ей ответить. Тут, по счастью, входит Натаха с салатницами в обеих руках. Начинается суета с накрыванием стола, в которой Юлькин вопрос благополучно тонет. Но как бы мы ни передвигали стулья, угол, за которым всегда сидел Олежа — Натаха еще вечно поддевала его «семь лет замуж не выйдешь» — остается пустым, и все это чувствуют.

Напротив стола — доска с фотографиями. Наша последняя поездка на море с папой. Олегу двенадцать, лицо густо усеяно веснушками. Он смеется во весь рот, перемазанный огромной сахарной ватой. Ни тени робости и угрюмости…

После обеда Натаха с Юлькой уходят, а я помогаю маме собрать посуду.

— Так хорошо посидели, — вздыхает мама. — Олегу расскажу, пусть он порадуется…

С грохотом опускаю на стол стопку уже собранных тарелок:

— Мама. Садись. Говори, что случилось.

— Не знаю… Саша, ты так скептически всегда настроен… Давай лучше посуду на кухню отнесем, — пытается переменить тему мама, но под моим взглядом тяжко вздыхает и опускается в кресло. — Ну, в общем, нашелся один человек… Дар у него — разговаривать с ушедшими. Не мертвыми, а… теми, кто не здесь. Представляешь, он отыскал Олега, поговорил с ним! У него все хорошо, только он очень по нам скучает…

— Назови фамилию и адрес этого… медиума.

— Вот так я и знала, Сашенька, что ты все воспримешь в штыки.

— Фамилию и адрес, мама. Сейчас же.

* * *

Дверь в кабинет медиума я распахиваю с ноги.

— Подождите в коридоре! — рявкает пухлый дядька. — Не видите — у меня сеанс идет!

В кресле перед ним сидит средних лет женщина с розовыми кудрями. Обращаюсь к ней:

— Сеанс окончен. Театр закрывается, нас всех тошнит. Уходите. Прямо сейчас.

— Да как вы смеете! — верещит дядька. — Я сейчас полицию вызову!

Круглое лицо, ухоженные усы, внимательные глаза… не красавец, но у женщин такой типаж вызывает доверие.

— Весьма своевременно, — усмехаюсь. — Полиции будет очень интересно, по какой лицензии вы работаете. А также как платите налоги. То есть как не платите. Ну что, отпустите даму или прямо при ней будем проводить сеанс черной магии с последующим разоблачением?

Пробил кое-что по дороге — у этого жука ни ИП, ни статуса самозанятого нет, в черную деньгу зашибает. Оборзели совсем в бардаке, наступившем после Одарения; эти три-четыре месяца так иногда и называют — новые девяностые. Ничего, сейчас органы стремительно наводят порядок и таких хитрожопых деятелей быстро берут за ушко да тащат в налоговую.

— Уходите, пожалуйста. Я вам оплату сеанса на телефон верну, — блеет дядька, но женщина уже сама торопливо семенит к выходу.

Опускаюсь в удобное кресло для посетителей, скрещиваю руки на груди и молча сверлю дядьку взглядом. Этот приемчик я у майора Лехи подцепил. Такое вот недружественное молчание получше любых угроз пронимает.

— А я знаю, кто вы, — говорит вдруг дядька. — Вы Александр Егоров. Пришли узнать правду о своем брате.

Сука, откуда он… а, мать, наверно, семейные фотографии ему показывала. Черт, давно мне так не хотелось врезать прямо по наглой усатой морде! Но делаю я другое. Включаю камеру на телефоне и спрашиваю особенным образом:

— Скажи как есть, в чем на самом деле твой Дар?

Как и все, дядька отвечает совершенно ровным тоном:

— Я умею говорить людям то, что они хотят услышать.

Ну кто бы сомневался. Дядька моргает пару раз — на вопрос он ответил исчерпывающе — и продолжает уже своим голосом, с вкрадчивыми елейными интонациями:

— Должно быть, вы злитесь на меня, Александр, из-за моих сеансов с вашей матерью. Я понимаю ваши чувства, и вы имеете на них полное право. Но поймите и вы: ваша мать нуждается в утешении. Я просто помогаю ей принять случившееся. Я ведь по образованию психотерапевт, просто, знаете, даже до Одарения народ в России больше доверял экстрасенсам…

— Вот только на народ валить не надо! Ты просто наживаешься на чужом горе, гнида, — достаю телефон и показываю дядьке только что сделанную запись. — Сколько ты вытащил из моей матери?

Дядька спадает с лица и, запинаясь, называет сумму. Так вот почему мать так и не записалась к зубному! Примерно столько я выделил ей на лечение, причем у стоматолога с Даром.

— Завтра в полдень ты переведешь ей все назад. С глубочайшими извинениями.

Дядька складывает в замок пухлые ручки:

— Вы представляете себе, Александр, как она это воспримет? Она же только что получила надежду. Разве можно вот так ее отнимать? У вашей матери слабое сердце… Как я ей это объясню?

Все-таки надо бы ему дать в дычу! Но какой-то он совсем жалкий, да и в возрасте…

— Не смей шантажировать меня здоровьем матери, тварь! Объяснишь как есть: я приходил и запретил. Один раз в своей поганой жизни скажешь правду. И с этого момента ты больше не дуришь голову ни одному человеку в моем городе. На сборы даю три дня, а потом чтобы ноги твоей здесь не было. Я проверю. И если ты будешь все еще здесь, к тебе явится сперва налоговая, а потом и полиция с делом о мошенничестве.