Незатейливый завтрак — хлеб, каша с маслом и чай — для многих ребятишек оказывался спасением от голода и холода.

Постепенно я перезнакомилась со всеми обитателями моего нового места жительства. Всего в квартире числилось девять душ, что по меркам ленинградских коммуналок считалось малочисленностью. До войны я бывала в квартирах, где прописано больше двадцати человек. Помню, однажды на улице Гоголя мы с однокурсницей сдавали зачёт на дому преподавателю по педагогике. Зачёт мы сдали, но выходя обратно заблудились в катакомбах каких-то коридоров и коридорчиков. Дважды упирались в тупики, заваленные старым хламом, а в довершение ко всему мне на голову свалилась швабра, почему-то подвешенная под самый потолок. Пришлось стучать в ближайшую дверь и просить проводить нас к выходу.

Хотя эвакуированные ленинградцы могли вернуться к местам прописки только по вызову родных или предприятия, на вокзалы ежедневно прибывали переполненные людьми составы. Городу требовалась рабочая сила, поэтому по деревням ходили вербовщики на стройки, заводы и фабрики и приглашали желающих поехать трудиться по оргнабору на самые тяжёлые участки. Приезжие получали не постоянную, а временную, лимитную прописку, и чтобы стать ленинградцем, полагалось отпахать на производстве не менее десяти лет. В нашей квартире когорту лимитчиков представляла семья Крутовых — весёлая, шумная и добродушная. Через стенку до меня доносились то бурная возня мальчишек, то окрики их родителей, то дружный смех, частенько переходивший в песню, которую любила выводить хозяйка дома Маша. Как-то раз ночью я проснулась от страшного крика:

— Заряжай! Огонь! Ещё снаряд! Ещё!

Где я? Немцы прорвались? Едва не свалившись с койки, я вскочила на ноги и не сразу сообразила, что это кричит во сне отец Крутовых — невысокий увалень Витя, со шрамом наискосок по шее.

Ему в ответ раздались нежные увещевания Маши, неразборчиво бормочущей слова утешения. Наутро Виктор ничего не помнил. Он умывался в кухне, а Маша подавала ему полотенце, мягко пеняя:

— Перебудил всю квартиру вояка мой. Война закончилась, а он всё воюет и воюет, видать, не всех фашистов добили, затаились сволочи по углам и ждут своего часа, чтобы вылезти на свет божий.

Родители Крутовы трудились на фабрике, а сыновья ходили в соседнюю школу: старший Вася в пятый класс, а младший Энмарк во второй.

Все называли его Энка, и первое время я не могла взять в толк, каким образом у русо- пятого мальчугана с носом-картошкой и россыпью веснушек на щеках появилось заковыристое немецкое имечко.

— Да дура была, вот и назвали, — словоохотливо пояснила Маша, любовно отвесив сыну лёгкой подзатыльник. — У нас перед войной на фабрике словно поветрие какое- то прошло, называть детей по-новому. Вот и я поддалась, — она махнула рукой, — Энмарк — это значит Энгельс и Маркс. В войну, конечно, я за свою глупость полной лопатой неприятностей огребала. Редко кто не спрашивал, мол, не немцы ли вы? А какие мы немцы? Мы с мужем из Вологды на своих двоих по комсомольскому призыву притопали чернорабочими на погрузку-разгрузку. Может, и стоило бы переназвать Энку по-нашему, да вроде бы уже привыкли. Энка и Энка. У нас вон в третьем цеху подсобницу Революцией кличут, и никто не смеётся.

В первый раз я увидела Энку утром второго или третьего сентября, когда вышла из туалета. Он стоял напротив двери и смотрел на меня круглыми кошачьими глазами, и вся его конопатая рожица отображала крайнее изумление:

— А разве учителя ходят в туалет?

Откуда-то он знал, что я учительница, хотя за хлопотами я едва успела переброситься с соседями парой фраз и уж точно не сообщала о своём месте работы.

— Ты меня в школе видел? — догадалась я.

— Ага. Я в мужской во втором «А» учусь. А вы у малявок?

Я поправила полотенце, перекинутое через руку:

— Не у малявок, а у первоклассников. Ты в прошлом году таким же был. А учителя самые обычные люди, которые как все остальные едят, пьют и спят, а не только тетрадки проверяют да оценки ставят.

По-моему, Энка мне не поверил.

Прямо напротив моей комнаты жили муж и жена Алексеевы. Когда бы я ни выходила в коридор, за дверью Алексеевых немедленно раздавались осторожные шаги и шорох, словно кто-то приникал к замочной скважине. Долго гадать, кто там, не приходилось, потому что сам Алексеев возвращался с работы около пяти часов вечера. За сорок лет своей жизни он успел нажить внушительный животик, туго выпиравший из полотняного френча с двумя отложными карманами на груди. Облик Алексеева дополнял пухлый портфель коричневой кожи, формами повторявший живот хозяина.

Как объяснила мне Галя, глава семьи Леонид был большим человеком — товароведом на стройбазе. Галя знала про всех и всё и охотно делилась сведениями при каждом удобном случае.

— А стройбаза это что? — сама себя спросила Галя и сама себе ответила: — Стройбаза это дефицит. Я вон хотела подоконники покрасить, так пришлось к соседу на поклон бегать. Ни краски, ни кисточек, ни досок каких, про обои я даже не упоминаю — ничего нет! Весь жилой фонд после блокады едва не в руинах, всем стройматериалы надо. А где их взять?

Я подумала, что мне тоже не мешало бы покрасить подоконники и какой-нибудь фанеркой залепить кусок выломанного паркета, но клянчить к соседу точно не пойду. Пусть будет как будет, мне приходилось жить в гораздо худших условиях. Правда, довелось ночевать и во дворцах с витражами в каминном зале и наборным паркетом из ценных пород дерева.

Жена Алексеева Лиля не работала. Хорошенькая блондиночка в кудряшках, она была значительно младше мужа и повадками старательно изображала обиженную девочку с наивным взглядом голубых глаз. Я неизменно видела её в атласном жёлтом халате до пят и с малиновыми губами, накрашенными в любое время дня и ночи. Не знаю, чем Лиля занималась днём, потому что готовить ей не приходилось — Леонид приносил с работы тугие свёртки то с жареной курицей, то с рыбой, то ещё с чем-нибудь вкусным, пахнущим на всю квартиру забытыми запахами сытного довоенного времени. В общем, я поняла, что от безделья Лиля шпионит за соседями, впрочем, без всякого злого умысла.