— У меня нет императорских амбиций, мне наплевать на должности и положение в обществе — уж так воспитан, извините! — начинаю эскападу я. — Но почему вы не озвучили главную причину, по которой меня избрали в мужья Романовой?!

— Сам догадался или подсказал кто? — холодно спрашивает Шувалов.

— Сам…

— Тебя волнует цвет глаз твоих детей или невозможность стать Императором?!

— Мне наплевать и на то и на другое! — взрываюсь я. — Но карты открыть было можно? А не рассказывать сказки про принцев и принцесс?!

— Можно, и в свое время я бы тебе об этом обязательно рассказал! — недовольно отвечает старик. — Пока помолвка — всего лишь намерение, зачем обсуждать нюансы? К тому же всплыли они совсем недавно: расширенную спермограмму сделали лишь пару дней назад, когда надежды по поводу Цесаревича испарились окончательно.

— Значит, фиолетовоглазых наследников Великого Рода Шуваловых я тоже зачать не смогу? — с издевкой спрашиваю я.

Старик молча качает головой. Взгляд его остается холодным. Холодным и подозрительным.

— Ты ничего о себе рассказать не хочешь? — спрашивает Шувалов, вскинув брови.

От его тона по спине бегут мурашки. В нем звучит неприкрытая угроза. С Бестужевым они пообщались, что ли? Или речь о Тьме внутри меня? Или все дело в том, что теперь я не могу претендовать на племенного быка-производителя и потому потерял ценность?

— Что именно? — уточняю я. — Намекните хотя бы?!

Великий Князь молчит и держит паузу. Театральную и зловещую.

— Да что случилось?! — снова взрываюсь я. — Вы говорите со мной загадками!

Старик открывает верхний ящик стола, достает оттуда несколько фотографий и бросает их на лакированную поверхность.

Беру в руки цветные прямоугольники, и мое сердце пропускает удар. На первом фото изображен я. Мое мертвое тело распростерто на булыжной мостовой, я лежу на окровавленных камнях, раскинув руки, и смотрю в небо ясными, голубыми глазами. Голубыми, не фиолетовыми!

На втором снято лицо. В том, что это мое лицо, нет никаких сомнений! Те же высокие острые скулы, тонкий, чуть загнутый нос, массивный подбородок, идеально белые зубы и глаза!

На третьем и четвертом запечатлены мои голубые радужки. Крупным планом. Одна и вторая.

Я роняю фото на приставной стол и непонимающе смотрю на Великого Князя.

— Это тот самый парень из Выборгского Сиротского дома, чьими документами я пользуюсь?! — спрашиваю я и слышу, что мой голос ощутимо дрожит.

— Нет! — Шувалов отрицательно качает головой и достает из ящика новые фотографии.

Снимки сделаны в морге. Обнаженное мужское тело на них изуродовано и изрядно обожжено, но это тоже я. Без всяких сомнений. Вот только радужки у меня синие. Такие же синие, как у Андрея Трубецкого.

Мир снова переворачивается.

Я поднимаю взгляд на Великого Князя и вижу, что его глаза источают угрозу и ярко светятся.

— Даже не думай! — цедит он сквозь зубы.

Я и не думаю! Не планирую нападать, бежать и совершать прочие подобные глупости! В голове у меня творится полный сумбур, обрывки мыслей бьются в черепную коробку, словно испуганные птицы, и не могут ни вырваться наружу, ни выстроиться в цепочку.

Групповые фото, висящие на стенах выборгского сиротского дома, были черно-белыми. Это — единственное, что я осознаю ясно.

— Мне нечего сказать, — с трудом выдавливаю из себя я и качаю головой, не в силах больше произнести ни слова.

Князь считывает мое состояние, и его фиолетовые радужки гаснут.

— Голубоглазого нашли в Питере, — угрюмо сообщает он. — После твоего побега из Царского Села Бестужев запустил всеимперский поиск. Через сутки его отменили, но машина сыска уже заработала, и остановить ее не так просто. Первые результаты начали приходить только сейчас. Агенты сыска попытались взять парня, но он вывалился из окна седьмого этажа. То ли сам, то ли кто-то помог…

— А синеглазый? Он из сиротского дома?!

— Да! — подтверждает старик. — Сразу после нападения Темных мы изъяли фото в местном полицейском управлении, но особо его не изучали.

— Можно мне выпить? — прошу я, постепенно приходя в себя.

— Можно, если это поможет! — Шувалов кивает и достает из бара бутылку неизменного коньяка.

Разливает янтарную жидкость в бокалы, один из которых придвигает ко мне. Разливает не на два пальца, как обычно, а почти до краев. Поднимает бокал и осушает его одним махом.