«Леонид» считался крупнейшим и роскошнейшим океанским лайнером на сегодняшний день: с большой лестницей красного дерева, ведущей в салон первого класса, обставленной по последнему слову техники больницей, крытым плавательным бассейном. Лайнер состоял из пяти основных палуб, а из кают первого класса был выход на прогулочную.

Жизнь Хоули на борту «Леонида» вошла в привычное русло. Они слыли ветеранами трансатлантических путешествий, и это было их пятое плавание на «Леониде». Относились к ним по-королевски и часто приглашали обедать за капитанским столом. Этти Хоули отправилась в свой первый трансатлантический вояж, когда ей минуло всего шесть месяцев. В два она впервые сыграла в кольца – популярную на кораблях игру – на прогулочной палубе, бросая на колышки облегчённые детские кольца. В пять – выиграла свой первый чемпионат в категории «до восьми лет». К десяти соревновалась со взрослыми и стала чемпионом рейса. Но теперь, в двенадцать, девочка отринула все эти «детские забавы», как она о них отзывалась, и сосредоточилась на более важных вещах.

Этти, в отличие от других богатых и привилегированных детей, не впитала стандартного отношения к слугам, прививавшееся представителям правящих классов с самого раннего возраста. Допустимым отношением к тем, кто находился в служении, являлось вежливое игнорирование. Редкие выражения благодарности ограничивались маленькими материальными поощрениями не домашних слуг, вроде носильщиков, официантов и проводников, в конце путешествия. Глаза богатых пассажиров первого класса, как и глаза их детей, стекленели, если мимо по коридору случайно проходила корабельная прачка, выносящая бельё, или проводник нёс чай на прогулочную палубу. Но не Этти. Она улыбалась и здоровалась. Если корабль немного качался, она могла сделать комплимент, как ловко кому-нибудь из них удалось устоять с подносом. Родители неоднократно её предупреждали, что подобное поведение граничит с неподобающим и даже возмутительным. Но их увещевания не имели эффекта, и к нынешнему – двадцать четвёртому – путешествию Этти они просто сдались. Кроме того, они были полностью поглощены Лайлой, которая в любую минуту могла «сойти с рельсов» или «с фарватера», если прибегнуть к морским терминам. Однако «компаньонка» мисс Дойл казалась бдительной, и им удавалось поддерживать Лайлу в состоянии «лёгкого полусна».

Этти никогда не наслаждалась такой свободой, как сейчас, и задалась целью выучить имена как можно большего числа членов команды, с которыми соприкасалась. Она улыбалась, кивала, спрашивала, откуда они родом, на каких кораблях служили до этого, приключались ли с ними страшные истории на море. Девочка потратила много часов, строя сложные схемы, записывая членов экипажа и их обязанности. Вероятно, чаще любого другого пассажира её приглашали на экскурсию по капитанскому мостику, с которого командир корабля и его помощники руководили судном. Особенно Этти заинтересовала комната Маркони, где два радиста обменивались телеграммами с другими кораблями. Предыдущим летом она за неделю освоила азбуку Морзе – всё ради своей мечты стать одним из детективов Пинкертона.

Девочка была полна решимости подружиться с радистами; в первый же вечер за столом капитана ей удалось вытянуть их имена прямо у капитана: мистер Лайонел Маккёрди и мистер Соломон Минц.

Пока Этти изучала свой список судовой команды и помощников капитана, её родители, если не занимались Лайлой, проводили время, просматривая список пассажиров первого класса. Там значились два Астора, один Рокфеллер и один Вандербильт. Марстон, дворецкий Хоули, всегда путешествовал с ними, выполняя на борту обязанности камердинера хозяйки. Во время этой поездки он сообщил официантам из столовой, что, если бы семью Хоули посадили за один стол со Стэннишем Уитманом Уилером, вышла бы неловкая ситуация. Таким образом, «бедствие на море» было предотвращено, и Уилера всегда сажали в противоположной части столовой.

В то утро, как и во многие другие, они ждали ланч в каюту.

– Ни одного Беллами, дорогой, – объявила Эдвина Хоули. Гораций Хоули посмотрел на жену, склонившуюся над кремовым буклетом, поверх газеты. – Ни Беллами, ни Форбсов. Какая-то ньюпортская толпа, – продолжила она, поправляя выбившуюся прядь. – Гораций, – медленно проговорила она, что всегда означало – она над чем-то глубоко задумалась.

– Да? – он сложил газету.

– Гораций, как ты считаешь, Кларисса ещё слишком юна, чтобы носить волосы по новой французской моде?

– О, ради бога, не знаю, Эдвина. Я едва ли разбираюсь в подобных вещах. Тебе виднее.

– Она не слишком юна, – спокойно сказала Этти, поднимая голову от одной из своих бесчисленных диаграмм. – Мне вы позволили сделать такую ещё до помолвки Форбсов. А Клариссе четырнадцать.

– Так, не дерзи, Этти, – вставая со стула, сказал отец.

– Ты ещё слишком юна, чтобы иметь своё мнение, – заявила мать.

Этти ответила мрачным взглядом.

– Но когда мне исполнится сорок, как тебе, мамочка, я смогу иметь своё мнение о волосах, верно?

– Этти! Мой возраст здесь совершенно ни при чём.

– А я и не говорю о возрасте; я говорю о мозгах.

– Так-так, дамы!

Этти поняла, что отец, хотя и казался спокойным, был взволнован. Каждый раз, когда он говорил: «Так-так, дамы», это было не только сигналом успокоиться, но и признаком его волнения. Гораций Хоули просто ненавидел подобные вспышки. Лайле, конечно, это сходило с рук из-за её болезни, что вызывало возмущение Этти «несправедливостью». Однако Этти была спокойна и уравновешенна. Отец часто называл её Спокойной Этти. Ужасное бремя, с её точки зрения. Но она должна была признать, что, возможно, именно её уравновешенность заставила отца прислушаться к призывам дядюшек подумать об отправке Этти в Рэдклифф. Однако мама была категорически против: «Они зубрилы! Вот как все называют этих рэдклиффских девочек. И они никогда не выходят замуж».

– Генриетта, дорогая, – продолжила мать с натянутой улыбкой. – Понимаешь, иметь слишком много мозгов – непривлекательно.

– К сожалению, мама, я не могу от них избавиться, – она встала и вышла из гостиной.

– Этти, на прогулочной палубе играют в шаффлборд, – сообщил отец вдогонку, но Этти уже спешила по коридору. Она хотела навестить Ханну. В глубоком кармане девочка несла свою верную зубную щётку, оказавшуюся незаменимой при открывании решётки между первым и нижним классами. Конечно, пройти из первого во второй или третий не было проблемой, но вот вернуться – совсем другое дело. Фокус со щёткой она придумала во время предыдущего путешествия на «Леониде». Рычажки в решёточных замках были довольно незамысловаты. А показал ей это бортпроводник Антонио, по которому она скучала, потому что в этот раз его на корабле не было. На борту судна расслоение общества шло горизонтально, а заодно и вертикально. Здесь были курительные, в которые не допускались женщины, прямо как в тавернах на берегу, куда они не осмеливались зайти. Ещё были дамские салоны и музыкальные залы, где доминировали женщины, и редкий посетитель-мужчина напрашивался на обмен озадаченными взглядами. Было, конечно, несколько других залов, где смешивались люди разных полов, вроде бального зала и французского кафе, обставленных как парижские уличные бистро.