Родители заверили Этти, что, по утверждению доктора, Лайла не помнит ничего из той ужасной ночи.

Ханна вернулась и работала в доме Хоули почти целый год, а потом уволилась. Это случилось, однако, в ту ночь, когда Лайла набросилась на картину, а потом – на Ханну: ваза необъяснимым образом разбилась. На самом деле, она раскололась в тот момент, когда Ханна нырнула с лавандового камня в море.

Лайла двинулась в сторону ваз, задержав взгляд на правой: той, что была восстановлена. Девушка замерла перед вазой дольше, чем на минуту. В воздухе повисло напряжение. Можно было бы услышать падение булавки. Лайла резко обернулась.

– Она расколота, – объявила девушка.

Этти поймала выражение маминого лица. Эдвина Хоули выглядела так, будто сама сейчас расколется. Этти ощутила прилив любви к матери. Как Лайла может это делать? Она отпустила руку Клариссы и подошла к старшей сестре, молча остановившись перед нею на несколько секунд, прежде чем заговорить.

– Лайла, в ночь, когда ты заболела, ваза разбилась. – Этти услышала, как мама порывисто вздохнула. Девочка хотела сказать «напала», но, когда услышала этот короткий мамин вздох, обрадовалась, что не сказала. – Мы не знаем, что случилось. Та ночь была очень беспокойной.

– Ох, да, очень беспокойной… – Лайла запнулась и заозиралась – пометавшись по гостиной, её пристальный взгляд остановился на слугах. – Как же её звали – эту девочку-судомойку – Ханна? Да, точно. Она больше не здесь?

– Нет, – миссис Хоули шагнула вперёд. – Она ушла.

Голос её дрожал.

Лайла немного подняла подбородок и фыркнула:

– Уволена, я полагаю.

– Нет! – громко сказала Этти. – Она не была уволена – она уехала. И, когда она ушла, она была уже не судомойкой, а работала наверху.

– Что ж, разве мы не рады, что она больше не наверху? – сказала Лайла тихо-тихо, обращаясь только к Этти, что остальные вообще не могли её услышать.

– Мы? – шёпотом переспросила Этти и просто покачала головой. Когда Лайла говорила «мы», это не предвещало ничего хорошего. «Мы» заставило воздух затрепетать. Этти пробила дрожь, как будто кто-то поднялся из могилы. Жестокость вошла в тихий и упорядоченный дом Хоули, и пути назад не было.

Вернувшись из Нью-Йорка двумя часами ранее Стэнниш пришёл к Ханне с прекрасным подарком.

– Кое-что для твоего приданого, – объявил он.

Он внимательно смотрел на девушку, пока та снимала крышку с коробки и разворачивала папиросную бумагу, открывая красивейшую шёлковую шаль, украшенную орнаментом пейсли.

– Ой, какая красивая, Стэнниш.

– Я подбирал под новый цвет твоих волос… – он запнулся, заметив, как она надула губы. – О, Боже, ты плавала, моя дорогая, не так ли? – он подскочил к ней, ухватив завиток волос. – Краска смылась, и цвет теперь… теперь как… как ржавчина, – с отвращением заявил он.

– Только раз или два, – ответила Ханна дрожащим голосом.

– Мы не должны лгать друг другу, – заявил Стэнниш тоном, каким мог бы обратиться к ребёнку.

На мгновение Ханна закрыла глаза. Она почувствовала, как всё внутри сжалось.

– Ты прав. Мы не должны лгать друг другу, – её речь была удивительно спокойной, и она смотрела прямо Стэннишу в глаза.

– Вот! Ты поняла! – воскликнул он, почти торжествующе, хватая её за руки. – Значит, ты больше не будешь лгать.

– Нет, я буду говорить правду. Каждый раз, отправляясь плавать, я буду сообщать тебе.

Он бросил её руки с такой силой, что девушка даже пошатнулась. А он силён.

Силён, как сын моря, плывущий против течения, хотя не заходил в море уже много лет. Казалось, в нём ещё остался запас той силы.

– Мне больно, Стэнниш! – впервые за время их знакомства художник напугал её. Не только физической силой, но и тем, что заставил почувствовать, будто вокруг смыкаются стены.

– Это ты делаешь мне больно. Я готов бросить к твоим ногам великолепную жизнь…

Она прервала его.

– Но почему только мне приходится постоянно от чего-то отказываться?

– Я художник. И мне пришлось отказаться ото всего, чтобы стать художником, чтобы следовать своей страсти.

– Но разве не я – твоя страсть?

– Конечно, ты. Но ты не можешь выбрать оба пути, Ханна.

– Послушай меня, Стэнниш. Мне кажется, мы могли бы. Ты говорил, что хочешь писать больше пейзажей, не только портретов…

Он оборвал её:

– Ты действительно настолько глупа? – выплюнул он.