– Да, – это был скорее выдох, дуновение в неподвижном воздухе библиотеки, чем слово. – Да, есть что-то, что я не могу вам рассказать. Но это не имеет никакого отношения к преступлению.

– Но Этти, дорогая…

– Это связано с… с её природой. Вот всё, что я могу вам рассказать. У всех нас есть вещи, являющиеся, возможно, частью нашей сущности, которые мы хотели бы сохранить в тайне. О чём мы, возможно, не хотим, чтобы узнали другие. – Двое мужчин переглянулись. Их лица смягчились. – Я не могу предать чужое доверие, – твёрдо заявила Этти, уверенно мотнув головой.

Дядюшка Барк шагнул вперёд:

– Ты храбрая девочка, Этти. И мы должны уважать твоё непоколебимое решение хранить секрет.

Этти знала, что они поймут.

– Спасибо, спасибо вам обоим, и, пожалуйста, поверьте мне – Люси не убивала герцога. – Она замолчала и порывисто вдохнула. – Я уверена. Поверьте мне, дядюшка Барк, дядюшка Год. Она этого не делала. – Девочка снова остановилась. – Дядюшки смотрели на неё с любовью и участием. – И никто не заботится о Люси, кроме… меня.

Это была единственная ложь, которую позволила себе Генриетта Хоули. Всё остальное было чистой правдой.

– Так, во-первых, ей нужен достойный адвокат, – сказал Год. – Утром я позвоню Сэму Оглетри.

– Лучше его партнёру. Тому еврею, – возразил Барк.

Этти ощутила прилив острого волнения. Дяди действительно отнеслись к ней серьёзно. Конечно, они всегда относились в ней серьёзно – гораздо серьёзней, чем кто-либо из семьи, – но то, что она просила сейчас, было колоссально.

– Эли Берг! Конечно! Мы должны поймать его прежде, чем он уйдёт в Верховный суд. Первый еврей в Верховном суде, как говорят.

– Итак, в чём заключается твоя версия? – спросил Год, глядя на Этти.

Этти помолчала, прежде чем ответить. Она не хотела показаться чересчур импульсивной.

– Это не версия. Она его не убивала.

– Дорогая девочка, мистеру Бергу понадобится больше, чем твоё заявление, что она этого не делала. Есть ли что-нибудь ещё? – спросил Год. Он смотрел на племянницу почти умоляюще. Они оба. Дядюшки хотели помочь ей, как могли.

– Хорошо… Я знаю, что она думала о герцоге…

– Ты хочешь сказать, о жертве. Герцоге Кромптоне.

– Да, она считала, что он был по-настоящему омерзительным типом. – Как только Этти произнесла слово «омерзительный», она поняла, что делать этого не следовало. Оно звучало даже не импульсивно – скорее по-детски.

Дядюшки посмотрели друг на друга, потом перевели прожигающие взгляды на Этти.

– Дорогое дитя, – начал дядюшка Барк. – Я не уверен, что ты подразумеваешь под «омерзительным». Надеюсь, ты имеешь в виду убийство жертвы. Но не то, что омерзительным был убитый, ведь не важно, насколько неприятным он был: это не является поводом для оправдательного договора.

– Ага, добро пожаловать в правовое государство! – вставил дядюшка Год.

– Хорошо. Я поняла, – ответила Этти.

– А она быстро учится! – заметил Год. – Так у тебя есть предположение, кто на самом деле виновен?

– Её мать.

Дядюшки переглянулись. Дядюшка Барк шагнул вперёд:

– Теперь хоть что-то, моя дорогая. Поделишься своими размышлениями?

– Конечно, – вздохнула Этти. Вот за что она любила своих дядюшек. Они знали, что племянница способна размышлять. И девочка принялась перечислять свои доводы – весьма похожие на доводы Мэй, спрашивая себя, почему сама не задумывалась об этом раньше? Любопытно, были ли в истории женщины-адвокаты? Принимали ли в Гарвардскую правовую школу женщин? Она полагала, что сперва должна поступить в Рэдклифф. Скука! Этти была нетерпеливым ребёнком и любила добиваться своего быстро, а образование, предлагаемое молодым женщинам, часто представлялось ей бессмысленной полосой препятствий.

Последние осенние листья облетали на землю; Мэй шла по улицам Кембриджа. Она никогда в жизни не воображала такого идеального маленького городка – хотя, было ли это местечко городом? Конечно, она слышала, как Ханна рассказывала о Бостоне: на другой стороне реки Чарльз, менее чем в миле отсюда, с огромными домами и проспектами и крошечными извилистыми улочками Бикон-Хилла, где она работала в доме Хоули на фешенебельной площади Луисбург. Но в Кембридже не было ничего по-настоящему фешенебельного, там не было широких бульваров. Улицы казались девушке привычного размера, несколько более узких убегали к Гарвардской площади. Зато там было много деревьев. Мэй не ожидала этого в городе, но всё же он больше напоминал ей деревню. В центре располагался Гарвардский колледж с большими, прекрасными краснокирпичными зданиями, что стояли на Гарвардском дворе, как гордые часовые знаний. Там было не менее десятка разных библиотек, и Хью нашёл ей жильё в районе Нортонского леса – в нескольких минутах ходьбы от библиотеки и Музея сравнительной зоологии; до обсерватории, куда она ходила якобы помогать Хью с диссертацией, было немного дольше. До сих пор девушка провела там не слишком много времени. Однако она была представлена Вил-лиэмине Флеминг, заведовавшей так называемыми «женскими счётами».

Последние десять лет в обсерваторию нанимали женщин, чтобы выполнять математические классификации звёзд на основе фотопластинок. Хью рассказал Мэй об этом в первое лето, когда приехал в Бар-Харбор работать над своим проектом. Мэй была взбудоражена одним тем, что такое явление, как женщина-учёный, вообще существовало в природе. Но Хью рассказал ей о шотландском астрономе докторе Флеминг, которая разрабатывала общее обозначение системы звёзд и до сих пор не только каталогизировала тысячи из них, но и обнаружила туманность под названием Конская голова, тёмное облако в созвездии Ориона, которое Хью показал ей через самый мощный телескоп, который привёз в Мен. Но когда Мэй пришла в Гарвардскую обсерваторию через несколько дней после прибытия, фотопластинки, которые ей показала доктор Флеминг, впечатлили её ещё больше.