– Под своим именем, - вставил я.

– Ах, оставьте! Какое это имеет значение? - маэстро скорчил презрительную мину. - Поговаривают, даже великий Шекспир не писал свои пьесы, а воровал у кого-то.

– Ну да, легко списывать свои грехи на покойников.

Впрочем, меня интересовало нечто другое, а именно причина падения Хартлента, и я спросил:

– Но что же случилось с великим маэстро искусств? Почему я нашёл вас пьяным в кабачке, да ещё в таком жалком виде? У вас что, деньги кончились, и нечем стало платить господину Дормону?

Бывший скрипач растянулся на травке и замер. Мне даже показалось, что он желает превратиться в обыкновенную воду и впитаться в мягкую землю либо стечь ручейком в пруд, лишь бы не отвечать на мой вопрос.

– Я жду, - напомнил я с мягкой настойчивостью.

– Нет, тогда денег было хоть отбавляй. Это потом они исчезли, да ещё вместе со всем остальным. Чума...

Хартлент говорил неохотно, а теперь и вовсе замолчал. Я ничего не понял. Ну да, года полтора назад матушка писала мне об эпидемии, но как же болезнь отразилась на судьбе маэстро?

– Вы заболели? - осторожно поинтересовался я.

– Во время эпидемии я выступал в далёком Лондоне. Жена была со мной. Ничто мне не угрожало. А вот потом...

Хартлент впал в какое-то сомнамбулическое состояние, так что мне пришлось основательно потрясти маэстро за плечи, чтобы он продолжил:

– После приезда я обнаружил, что многие мои знакомые отправились в лучший мир, и конечно же поспешил навестить друга детства.

Я едва не добавил с издёвкой: "Чтобы проверить, уцелел ли скрытый источник обогащения", - но сдержался. Хартлент ничего не заметил.

– Я отправился в стоявший особняком домик, где обитал учитель музыки со своей возлюбленной прачкой и кучей детишек. Там всё осталось на месте, только белья во дворе не было. Это показалось мне недобрым предзнаменованием, и я переступил порог жалкого жилища с трепещущим сердцем. Сырость и запах щёлока также исчезли, но о чудо - Густав был там! Он сидел в своей комнатке за столом, на котором лежала его скрипка, сгорбившийся, постаревший. Тем не менее, это точно был он, я готов поклясться чем угодно!

Навязчивое желание бывшего скрипача показалось мне подозрительным. Почему он так настаивал на правдивости рассказа?

Недоумение так и осталось невысказанным. Хартлент повелительно махнул рукой, и опять я промолчал.

– Я тронул его за плечо. Густав обернулся. У него было лицо глубокого старика, только глаза остались молодыми, и в полумраке комнаты я отчётливо видел, что в них играет какой-то дьявольский огонёк. Ничего подобного я за Густавом прежде не замечал! В пору наивысшей влюблённости в свою прачку мой друг и то был поспокойнее. Хотя всё стало ясно, едва Густав сказал:

"Мария умерла".

Вы может быть не знаете, его жену так звали...

Я кивнул с важным видом, хотя действительно не помнил имени этой женщины, которая старалась не попадаться на глаза ученикам своего мужа и их состоятельным родителям, а возилась с кучами грязного белья как можно дольше.

– Понятное дело, я сел на свободный стул и только хотел сказать что-нибудь приличествующее случаю, как Густав добавил:

"И дети тоже. Все. Я один остался, совершенно один".

У меня аж во рту пересохло, молодой человек. Воистину, подумал я, вот уж постигла ослушника кара небесная! Он так стремился к обладанию этой прачкой, а теперь всё погибло. Но только я собрался с силами, как Густав и говорит:

"И знаешь, на смерть Марии я сочинил целый концерт. Сидел тут и сочинял, сочинял... Не желаешь ли послушать?"

Я чуть со стула не свалился. Целый концерт! Чёрт возьми, вот это да! Господину Дормону наверняка нужны деньги, чтобы выбраться из этой дыры. Прачка умерла, его отпрыски - тоже, не будет же он тут сидеть до скончания века? Значит, попросит денег, чтобы уехать. Вмиг представил я, как выхожу из лачужки с новой партитурой под мышкой, как переписываю ноты, уничтожаю оригинал. А через месяц - новая слава! И с ней новые деньги!

Вероятно, всё это отразилось на моём лице, потому что Густав лукаво ухмыльнулся, кивнул, подхватил скрипку - и заиграл. Господи, что это была за божественная музыка! Я не в силах её описать...

– Зачем же описывать? Сыграйте, - предложил я. - Сходим к вам за инструментом, и тогда...

На этот раз во взгляде Хартлента было столько испепеляющей ненависти, что я отшатнулся. Но эта вспышка была очень короткой, и маэстро продолжал:

– В этой мелодии слились все гармоничные звуки, какие только знает природа. Журчание ручья и трель соловья, шелест листьев в осеннем саду и мартовская капель, плеск морских волн и даже легчайшее дуновение ветерка там было всё. Но кроме того, кроме того - музыка! Музыкальные темы произведений великого Баха, Бетховена, Глюка, Паганини, Гайдна и Вивальди непостижимым образом вплетались в ритмический рисунок шедевра, сочинённого моим другом Дормоном и жили каждая своей жизнью. Я был совершенно сбит с толку, ошарашен и раздавлен. Я не представлял, как можно это сделать, учитывая абсолютную несхожесть музыкальных гениев человечества... хотя Густав сделал это! О нет, не подумайте, он не опустился до заурядного попурри. Это было его детище, творение Густава Дормона! И оно завораживало, заставляло забыть о месте и времени. Мечта, несбыточная, как поимка птицы счастья подхватила меня и унесла в поднебесную высь...