Ее рука дрожала в руке отца. «Спокойней, – сказал он, чувствуя ее дрожащую руку. – Тебя ждет Роберт. Нечего бояться». И затем Роберт взял ее руку, когда они стояли вместе, слушая нежные, серьезные предостережения: «Будьте терпимы и любите друг друга».

Весь этот день запомнился весельем, музыкой, танцами, поцелуями, поддразниванием и немного грубоватыми дружескими шутками. Разумеется, пришел народ с работы, а также друзья из родного города. Здесь были все друзья Дарвина и Хелен, а Роберт пригласил своих друзей из Сент-Луиса; он очень давно уехал из Питтсбурга и считал, что люди, которых он почти не знал, едва ли приедут на его свадьбу.

Приехала лишь одна родственница, тетя Джин из Питтсбурга; дядя из Ванкувера был не очень здоров и не смог путешествовать. Любопытно, Линн теперь вспомнила, что такая приятная, довольно тихая маленькая женщина, с седеющими вьющимися волосами и в красивом платье из набивной ткани, должна была стать причиной одной из двух фальшивых нот, прозвучавших на свадьбе.

Это не было ее оплошностью. В этом был повинен Роберт. Они сидели за семейным столом после церемонии, когда тятя Джин заметила:

– Как-нибудь я достану пачку фотографий, надпишу их и привезу, когда приеду вас навестить. Там есть несколько фотографий Роберта, которые обязательно надо дать тебе, Линн. Ты никогда не поверишь, но его волосы…

– Ради Бога, тетя Джин, – оборвал ее Роберт, – избавь нас от описания светлых кудрей, которые были у меня в возрасте одного года. На самом деле это никому не интересно.

Отрезвленная, она ничего больше не сказала, так что Линн, нежно упрекая Роберта, произнесла:

– А мне интересно, тетя Джин. Я хочу знать все, что вы можете рассказать мне о Роберте и его семье, отце, матери, бабушке и дедушке, кузенах…

– Это небольшая семья, – сказала Джин. – У нас вообще нет кузенов ни с одной стороны.

Тогда отец, который слышал только последнее замечание, закричал:

– Нет кузенов? Черт возьми, мы будем рады одолжить вам несколько. У меня дюжина кузенов только с моей стороны в Айове, Миссури, даже два в Калифорнии. – И своим дружеским тоном он спросил, является ли Джин родственницей матери Роберта или его отца.

– Я сестра его матери.

– Он получил музыкальное образование от нее, не правда ли? – спросила Линн. – Отец его, должно быть, был замечательным человеком – об этом мне рассказывал Роберт.

– Да.

– Как трагически они погибли.

– Да. Да, конечно.

Папа заметил:

– Роберт был очень одинок, когда был ребенком. На Рождество были только его родители и вы.

– Ну, мы очень старались, – сказала Джин, – и он вырос, и вот он такой. – Она нежно улыбнулась Роберту.

– Да, здесь мы все, и будем смотреть в будущее, – ответил Роберт, после чего он погладил тетину руку.

Он заглаживал свою вину, так как был груб по отношению к ней. Эта добрая старая женщина раздражала его. А ведь она этого не заслужила.

«В день, подобный этому, в момент одинокого отчаяния, – думала Линн теперь, – ты вспоминаешь эти фальшивые ноты».

Танцевали на площадке, которую расчистил Дарвин собственными руками. Во дворе бордюр из многолетних растений изобиловал розовыми и красными цветами; пионы и флоксы, тигровые лилии и восточные маки горели в голубых сумерках. Роберт стоял у перил, глядя вниз на цветы.

– Разве не прекрасно, что Дарвин сделал с этим домом? – спросила Линн.

Он улыбнулся – она запомнила эту улыбку – и сказал:

– Да, это очень хорошо. Но я сделаю намного лучше. Увидишь.

Он и в самом деле так думал, но ей было больно слышать, как он отчитал тогда тетю, и потом ее задели насмешки над садом Дарвина, над маленьким домом Хелен. Мелочи запоминаются так надолго.

Каждую ночь во время их путешествия по Мехико, когда закрывалась дверь их комнаты, Роберт говорил:

– Разве здесь не прекрасно? Надо ли рыскать в поисках другого места? Мы здесь навечно и навсегда.

Да, было прекрасно, все прекрасно. Солнечные дни, когда в кроссовках и широкополых соломенных шляпах они поднимались на развалины храмов, оставшихся после индейцев Майя в Юкатане, когда они пили текилу на берегу, или проезжали мимо каменных горных деревень, или обедали в шикарных ресторанах Мехико-сити.

И было четырнадцать ночей, полных страсти и любви.

– Ты счастлива? – спрашивал Роберт утром.

– О, дорогой! Как ты можешь об этом только спрашивать?

– Ты знаешь, – однажды сказал он ей, – твой отец – прекрасный старик. Знаешь, что он сказал мне, когда мы уезжали в аэропорт? «Будь добр к моей девочке», – сказал он.

Она засмеялась.

– Что ж, это приятные старомодные слова, которые обычно говорят.

– Правильно. Я знаю, что он имел в виду. И я добр к тебе.

– Мы будем добры друг к другу. Мы на вершине мира, ты и я.