Шрифт:
– А всё-таки, батенька, вы городской или деревенский? – услышал он голос облысевшего и задумался.
«А действительно, кто я?» – подумал Фэд и, пожав плечами, ответил:
– Я, наверное, не тот и не другой.
– Да-с, – произнёс облысевший и с некоторым удивлением продолжил: – Конечно, позиция ваша, голубчик, вполне понятна, но позвольте вам заметить об истоках. Истоки, знаете ли, не проходят абы как, они, голубчик, остаются. Их, конечно, бывает, стараются забыть, вычеркнуть из памяти, как говорится, вытравить, но поверьте мне… – Облысевший сделал паузу, отпил глоток вина и продолжил: – Истоки сидят в нас и уж никуда не денутся. Это надёжный багаж, хотя, бывает, хочется, очень хочется от него избавиться. Я вот, батенька, смело могу назвать себя городским. А как вспомню детство – так кажется, что и деревня во мне есть. А куда ж от неё деться, если была она? Так что могу считать себя городским с деревенским уклоном.
Фэд усмехнулся, услышав последние слова облысевшего, и ответил:
– А я городской с пригородным уклоном.
– Вот, батенька, и обнаружились противоположности. Можем диалектически пофилософствовать.
– Что ж, можно и пофилософствовать, – согласился Фэд. – Только темка какая-то мелкая. Глубины нет, партайгеноссе.
Вил хитро улыбнулся и начал читать:
– Город двинулся к деревне,Скарб собрали сто возов.Вы, товарищи, поверьте:Всё собрали до основ.Умывальник и посуду,Ванну, белый унитаз,Шкаф, кровать и эту штуку,Как же – это про запас!Штучки-дрючки, мелочь быта,Без него житья нема.Вилки, ложки и корыто,Чтоб комфортно на века.Собирались коллективом,Обсуждали, что и как,И поехали все с миром,Не спеша, не впопыхах.Книги умные забрали —Как, чего и где сажать?И инструкции к скотинеНе забыли паковать.Вооружились досконально.Случай мелкий и большойРазрешались не банально,Без науки ни ногой.Вот с пригорка появиласьДеревенька – тишь и гладь.Городские прослезились:Ох! Какая благодать!Небо, поле и листочки,Воздух – хочется дышать.Речка, белые цветочки —И резвиться, и игратьМожно долго. ЗаморочкиМожно просто забывать.Беззаботная житуха,Счастье всюду и окрест.Ах! Какая это пруха —Жить средь этих славных мест!Облысевший поперхнулся, прекратил чтение и закашлялся.
– Длинный стих, – вроде бы оправдываясь, произнёс он. – Когда закончится, неизвестно, а смыслы надо бы знать.
Фэд в знак согласия кивнул и спросил:
– Я могу чем-нибудь помочь?
– Можете, голубчик. Конечно можете, – ответил Вил и, пару минут передохнув, продолжил:
– Деревенька растворилаГородское естество,Поговорки не забыла:Вещь не к месту – баловство.И стоят с тех пор по хатам —Где в почёте, где кой-как —Штучки-дрючки – это ж надо!Сколь забавны, раз их так!Вот, к примеру, те штиблеты,Кои блёскают в глаза.Им как раз, по всем приметам,Выходить на двор нельзя.Бабка старая сказала:«Мне красивое давайИ штиблеты надевай».А дедуля вторил ей:«Ты в штиблетах, ей-ей-ей,Краше всяких королей».Вот на том и порешили —К бабке в гробик положили.– К чему это вы клоните? – перебил чтение Фэд.
Вил недовольно поморщился, покачал головой из стороны в сторону и пробурчал:
– Перебили главную мысль. Зачем же так? Этак и до смыслов не доберёмся.
Фэд, делая вид, что не понимает собеседника, отвернулся в сторону окон и ответил:
– Вы, партайгеноссе, можете быть кратким? А то до утра не доберётесь до финала. Краткость – это, знаете ли…
Облысевший резко отреагировал и произнёс:
– Краткость в нашем случае – торопливость, и более ничего. А торопливость, батенька, вредна, как сорняк в огороде. С ним, с сорняком, приходится бороться каждодневно и постоянно, а чуть зазевался – культурное растение пропало. Вот так и у нас что-то может пропасть.
– Что у нас может пропасть? – возмутился Фэд. Он даже встал, опёрся правой рукой о спинку кресла, а левой поскрябал по редкой бородке.
– Что, позвольте спросить, может у нас пропасть? У нас, у которых всё осталось там… – В этом месте он оторвал руку от бородки и махнул ею куда-то назад и в сторону. – Там было всё, а здесь тихий уголок и больше ничего, – добавил он менее эмоционально и уставился на Вила.
– Вы, батенька, опять нервничаете, а это нехорошо. Это, опять же, от торопливости, – очень спокойно произнёс облысевший и предложил: – Вы сядьте, голубчик. Успокойтесь, а я продолжу.
Фэд злобно посмотрел на него, но ничего не сказал, а только плюхнулся в кресло и недовольно вздохнул.
– Излагайте свои смыслы, – проворчал он и затих.
– Трудовое лето пролетело быстро, – начал читать Вил. – Осень наступила, в поле стало чисто.
Всё зерно в амбаре, лес преобразился,Листья облетели – стал он неказистым.Дождь полил округу, солнце редко блещет,И пошло по кругу – не нужны нам вещи.Что от них здесь толку, здесь, в глуши далёкой:Положил на полку – и сиди, не охай.Ни тебе театра, ни тебе музея,Сел возле оконца, на тоску глазея.Облысевший на секунду остановился, заметил, что Фэд всё-таки внимательно слушает его, и продолжил:
– На деревне осень, на деревне праздник,Трудная работа отошла на задник.Радуйся, крестьянин, песни пой и смейся,Ты не горожанин, радость, громко лейся.Ты теперь свободен от полей натужных,Покорми скотину, и гуляем дружно,Хороводы, пляски, прочие забавы —Зашумит деревня, мужики и бабы.Смотрит горожанин, не поймёт покуда,Что это случилось? Что это за чудо?Нет у них культуры, нет салонов разных,Нет здесь даже туров, чтоб благообразноОсмотреть причуды, где не так опасно.Смотрит горожанин – хочет веселиться,В пляску хочет, в песню, словно как напиться,Гармонист смеётся, пальцы звонко пляшут.Вам бы посерёдке, где руками машут.Ночка наступила, замерла деревня,Горожанин тихо, словно по веленьюДеревенской силы, пал к себе на койку,И раздумья лихо обступили гостя:«А зачем плясал я и, как дурка, ойкал?»Облысевший закатил глаза и речитативом почти пропел:
– Ой! Деревня моя, моя душенька!Ой! Послушай меня ты радушненько.Я приехал к тебе жить не временно,А теперь я безвременноСомневаюсь, себя не любя,И готов я отторгнуть тебя.Фэд криво улыбнулся и заметил:
– Будем песенки петь про бедную деревню, а что же город? Он что, не достоин песенок?
Облысевший закрыл глаза и молчал. Ему совсем не хотелось говорить – может быть, он вспоминал ту деревеньку, где когда-то побывал, а может, ему просто захотелось помолчать. Фэд около минуты смотрел на него, а затем сначала медленно, потом всё убыстряя темп, заговорил. Он читал знакомый ему с молодости стих: