– Еще не решил.

– Вернешься домой?

– Вряд ли. Я слишком далеко заехал.

Он чуть поднял голову и с улыбкой оглядел комнату. Простые белые стены, толстый коричневый ковер, бархатные кресла разных оттенков зеленого, тяжелые оранжево-розовые полосатые шторы из дорогой ткани.

– Это точно, – согласился он. – Далековато для мальчишки с валлийской фермы.

– Да и ты, между прочим, давненько не бывал в своей прерии.

Он покачал головой:

– Я все-таки сохранил корни. А ты их утратил.

Проницательный человек мой кузен! Редкое сочетание наблюдательности и соломы в волосах. Он был прав! Я вытряхнул солому из своей шевелюры. Мы прекрасно ладили друг с другом.

– Мне хотелось бы поговорить с кем-то, кто присутствовал на предыдущем разборе, – коротко сказал я.

– А я думал, тебе хотелось бы поскорее забыть об этом, – отозвался он. – Что толку обмениваться грустными воспоминаниями.

Я засмеялся, а в моем теперешнем состоянии это уже было кое-что!

– Дело не в обмене обидами, – сказал я. – Просто мне хочется понять, насколько типично вчерашнее заседание для подобных разборов. Я говорю о формальной стороне процедуры. Другой вопрос, что все доказательства сфабрикованы.

– Ах вот, значит, о чем ты бормотал на обратном пути вчера. Вот к чему относились те несколько фраз, что слегка разбавили твое молчание.

– Именно, – сказал я. – Они не поверили ни единому нашему слову.

– Так кто и что сфабриковал?

– Я и сам бы хотел узнать ответ.

Он протянул мне опустевший стакан, и я подлил еще виски.

– Ты серьезно?

– Вполне. Из пункта А – мое утверждение, что я ехал на победу, – мы прибываем в пункт в – убеждение стюардов, что я умышленно отдал скачку. По пути мне встречаются три-четыре маленькие птички, которые щебечут откровенную ложь.

– В руинах что-то шевелится! – сказал Тони.

– В руинах?

– Да, в руинах, что остались от тебя.

– А!

– Тебе следует больше пить, – посоветовал Тони – Сделай над собой усилие. Начни прямо сейчас.

– Я подумаю.

– Подумай! – Тони встал с кресла. – Пора домой. Пора кормить маленьких птенчиков, раскрывших клювики в ожидании червячков.

– Сегодня у вас на ленч червячки?

– Бог его знает. Поппи сказала, чтобы ты приходил, если есть настроение.

Я отрицательно покачал головой.

– Тебе же надо питаться! – воскликнул Тони.

– Надо.

Тони изучающе посмотрел на меня.

– Мне кажется, – наконец произнес он, – что ты выкарабкаешься. – Он поставил на стол пустой стакан. – Учти, если что, мы рядом. Накормим, напоим, пообщаемся. Позовем танцовщиц и все такое прочее.

Я кивнул в знак благодарности, и он загрохотал вниз по лестнице. Тони ни словом не обмолвился о лошадях, скачках, а главное, о жокеях, которых ему придется использовать вместо меня. Он не сказал, что, оставаясь в этой квартире, я создаю для него определенные сложности.

Я не знал, как поступить. Это был мой дом. Мой единственный дом. Обставленный, перестроенный, декорированный по моему плану. Мне здесь нравилось и страшно не хотелось никуда переезжать.

Я зашел в спальню.

Кровать двуспальная, но подушка одна.

На комоде в серебряной рамке фотография Розалинды. Мы были женаты два года и собирались провести традиционный уик-энд с ее родителями. В субботу я скакал пять раз на ипподроме «Маркет Рейсен», и в конце скачек в комнату, где взвешивались жокеи, вошел полицейский и спокойно сообщил, что мой тесть ехал в машине в гости к друзьям, не рассчитал дистанции при обгоне на мокром шоссе и столкнулся со встречным грузовиком. Он, а также его жена и дочь сразу же скончались.

Это случилось четыре года назад. Иногда – и весьма часто! – я не мог вспомнить голос Розалинды. Иногда же мне казалось, что она в соседней комнате.

Сейчас мне очень хотелось, чтобы Розалинда была рядом. Мне не хватало ее бурного темперамента и пылкой преданности. Мне хотелось рассказать ей о случившемся, пожаловаться на несправедливость, услышать слова утешения. Ох уж это расследование!

Первым свидетелем лорда Гоуэри стал жокей, оставшийся в «Лимонадном кубке» третьим в двух-трех корпусах сзади от Урона. Двадцатилетний круглолицый Чарли Уэст обладал неплохими задатками, не соединявшимися, однако, с самодисциплиной. Он был слишком высокого мнения о себе и считал, что соблюдать правила должны все, кроме него самого.

Внушительные интерьеры жокей-клуба на Портман-сквер и вся атмосфера расследования, похоже, произвели на него сильное впечатление. Он неуверенно вошел и застыл там, где ему было велено находиться, – у края стола стюардов, слева от них и, значит, справа от нас. Он смотрел в стол и за все время поднял глаза раз или два. Он так и не взглянул ни на Крэнфилда, ни на меня.

Гоуэри спросил его, помнит ли он, как складывалась скачка.

– Да, сэр, – прошелестел он.

– Говорите громче, – раздраженно бросил Гоуэри.