— Корнишоны маринованные. — Казаков прочёл надпись на этикетке и скривился.– Огурцов, что ли не было, обычных, солёных? Знаешь ведь, что я эту кислятину терпеть ненавижу!

Он поскрёб грудь под растянутой майкой-алкоголичкой.

— Не припомню что-то… — гость смотрел на него недоумённо. — Раньше, вроде, закусывал, только в путь! Может ты, того… уже после их разлюбил?

Казаков задумался.

— Верно, лет двадцать назад. Тебя тогда давно уже не было.

Он подцепил на вилку крошечный огурчик и вздохнул, демонстрируя покорность судьбе.

— Ладно, разливай уже, сколько можно?

— Тебе как — полную, или по справедливости?

Казаков оценивающе посмотрел на полулитровую бутылку с этикеткой «Ржаная». Та была опорожнена почти наполовину.

— Полную. Прояви уважение к хозяину дома. И к пожилому человеку тоже, между прочим…

— Пожилой? Это ты, что ли? — фыркнул насмешливо гость и потянулся через стол. Водка, булькая, полилась в стакан, наполняя его до самой кромки. Гость поднял бутылку, зачем-то посмотрел сквозь неё на лампу, и набулькал себе. Его стакан — тоже гранёный, вмещающий стандартные двести граммов, — тоже наполнился до краёв, даже с мениском.

— Истинный дзен в том, чтобы разлить поллитру на три полных стакана. — глубокомысленно сообщил гость. — И — не выпить. Ну что, вздрогнули?

— Погоди… — Казаков, до которого начала доходить неправильность происходящего, выпрямился на стуле. — Это ты что, в своём, как его?..

— Зурбагане. — подсказал гость. Стакан он держал на староможный манер — четырьмя пальцами, оттопырив мизинец.

— Это ты в своём Зурбагане таким штучкам научился?

— Каким?

Казаков зажмурился, потряс головой. А когда открыл глаза — оказалось, что стакан собеседника налит едва ли наполовину.

…Он что, отхлебнуть успел? А, ладно, по сравнению со всем остальным это такая мелочь…

— Вздрогнули. — твёрдо сказал он и поднёс стакан к губам.

В тот день Казаков работал дома, готовя к записи очередной фильм. Разложить реплики по актёрам, проставить тайм-коды, паузы — обычное дело, без которого запись полуторачасового фильма вместо положенных двух — двух с половиной часов может занять все четыре и вымотать нервы всем занятым в ней, от актёров, до паренька-звукача за пультом. Занимало это часа два-два с половиной, в зависимости от плотности текста и качества перевода (руководство студии из соображений экономии пользовалось онлайн-переводом) и требовало немалой сосредоточенности. И когда в прихожей раздался звонок, Казаков не сразу даже сообразил, что происходит. Домашний телефон в последние годы превратился в элемент интерьера, и он пару раз ловил себя на мысли, что он, наверное, уже отключён. Скажем — за неуплату. Но, видимо, деньги всё же списывались со счёта, и древний, советских ещё времён аппарат изредка подавал признаки жизни — хотя Казаков уже забыл, когда в последний раз давал кому-нибудь свой «городской» номер.

Как, к примеру, в этот раз. Пластмассовая, цвета слоновой кости, с чёрными кнопками коробка протарахтела, наверное, раз десять, прежде чем он стащил с головы наушники, выбрался из кресла и доплёлся до прихожей. Несколько секунд смотрел на аппарат — может, раритет передумает и замолкнет? — но тот упрямо выдавал трель за трелью. Тогда Казаков вздохнул и покорился действительности — снял трубку с прозрачных пластмассовых рычажков и поднёс к уху.

— Алле-е?

Это тоже была привычка — когда-то, ещё в студенческой юности он приучил себя отвечать таким вот манером, подражая кому-то из актёров старых, ещё довоенных фильмов. Тогда это казалось очень остроумным; со временем заблуждение рассеялось, а привычка — вот, осталась, и хорошо известна всем его постоянным телефонным собеседникам.

— Это Пётр Петрович?

Голос был мужской, нестарый, даже не пожилой и… странно знакомый.

— Замечательно! — что человек на том конце провода облегчённо выдохнул. — Я-то, признаться, боялся, что ты… вы сменили номер! Мне его в редакции дали, где «Третий Меморандум» выходил…

Мысли неслись в голове косяком — и очень, очень быстрым косяком, состоящим, как минимум, из сайгаков. А то из зебр.

«Так, первое: неизвестный обратился к нему на 'ты», но тут же поправился — значит, не уверен, что это уместно. То есть, они знакомы? Голос молодой, а такая разница в возрасте (лет тридцать по ощущениям) предполагает всё же обращение на «вы»…

«…Второе — оговорка насчёт старого номера. Он, выходит, его знал? Но тогда — к чему неумелая выдумка насчёт редакции, где казаковского городского номера отродясь не знали? Но если абонент знает этот номер — то опять-таки выходит, что они знакомы? Вот и голос…»

— Нет, номер прежний. — ответил он. — А с кем, простите, имею удовольствие?..

— Вы были когда-то знакомы с неким Сергеем Баранцевым? — на той стороне трубки проигнорировали его вопрос. — Если точнее, то в начале девяностых и раньше?

Казаков едва не плюхнулся от неожиданности задом на табурет. Ещё бы он не был знаком с Серёгой! Ближайший друг, соратник и единомышленник по клубу любителей фантастики, постоянный спутник в парусных походах и вылазках на слёты КСП, разделявший с ним любовь к словесным играм («ситуационкам», как они их называли, поскольку не имели представления о западном термине «РПГ»), даже в каком-то смысле коллега…

— Э-э-э… мнэ-э-э… да, конечно, был. А почему, собственно, это вас интересует?

Вопрос, как и предварявшие его невнятные звуки, имел одну-единственную цель — потянуть время, понять как нужно реагировать. Зачем это понадобилось? Да затем, что Сергей Дмитриевич Баранцев бесследно сгинул в далёком девяносто четвёртом — на Белом море, в Кандалакшском заливе, где они годом раньше провели полтора месяца под парусами и на крошечных, заросших кривыми соснами островках. Исчезновение это было странным до крайности — шхуна «Штральзунд» пропала без следа, словно Летучий Голландец! Погода в этот день стояла хоть и ветреная, но вполне приличная, ни штормов, ни смерчей отмечено не было. «Штральзунд», вышедший с Беломорской биостанции МГУ, попросту не прибыл к пункту назначения — к туристическому лагерю на островке Костьян.