А вот случай другого рода.

В хорошую погоду мы ходили пешком в школу–десятилетку, которая была в пяти километрах от нашего посёлка. В плохую погоду, особенно зимой, поселковых школьников возили на занятия в крытом грузовичке. В одно зимнее утро, как обычно, мы, несколько школьников, собрались в гараже и стояли возле машины, ждали, когда водитель заведёт полуторку. Дело было знакомое: вот сейчас он покрутит рукоятку, заведёт, потом прогреет хорошенько мотор и скомандует нам забираться в кузов.

Но машина не заводилась. Шофёр раз за разом забирался в кабину, колдовал там с подсосом, слезал, обходил капот и снова брался за рукоятку…

Тут и стряслась беда.

Как потом выяснилось, рычаг коробки скоростей почему – то не был, как положено, в нейтральном положении, а стоял на скоростном режиме! То ли сам он его как–то задел или, может, кто–то из пацанов раньше успел побаловаться да забыл вернуть на нейтралку… При очередном повороте рукоятки двигатель вдруг взревел и на наших глазах машина бросилась на своего хозяина, прижав его передком к деревянному верстаку. Я опешил, растерялся. Прямо передо мной на льду замерзшей лужицы крутились на одном месте задние колёса полуторки.

Трудно сказать, что было бы, если б не было в гараже ещё одного водителя, который мгновенно всё понял, кинулся в кабину, передернул рычаг, дал задний ход… Похоже, наледь на полу гаража спасла нашему шофёру жизнь. Он, слава Богу, отделался лишь поломанными ребрами.

Но и сам я удосужился попасть в жестокий переплёт – исключительно по собственной вине. Когда нам пятнадцать лет, в нас просыпаются выдающиеся способности совершать грандиозные глупости. Меня эта чаша не миновала.

Жили мы возле речки, невеликой, но норовистой. Летом она неширокая и мы запросто переплывали на другой её берег. Зимой она безмятежно спит подо льдом и снежным одеялом, но по весне, как тесто на дрожжах, вспухает от тающих снегов и поднимается так, что берега делаются низкими.

И вот спускаюсь я с нашего холма к весенней, забитой льдинами, можно сказать, беременной ледоходом реке и, перепрыгивая с льдины на льдину, выбираюсь к середине, нахожу неплохую для катания полынью… Вокруг – ни души. Я нарочно прогулялся вдоль реки подальше и пришёл один, чтоб никто не проговорился – отец строго–настрого запретил мне подобные занятия. Вот уже я стою на небольшой льдине и отталкиваюсь длинным шестом от крепкой торосистой глыбы. Мой ледяной «плот», слегка кренясь, отходит, преодолевая упругий ток черной шалой воды. Ну… ещё чуть–чуть до другого края… Нетерпеливо я надавливаю на шест всё сильнее, полоса струящейся, взвихренной воды между мной и глыбой всё больше расширяется – гнется, дрожит и клонится книзу жердь, и тут… гладкий, упирающийся в лёд, конец шеста соскальзывает – и я (в чём был: шапка, ватник, сапоги) валюсь головой в ледяную воду, ухожу вниз… Словно кипятком, ошпаренный холодом и страхом, на какой–то глубине перевёртываюсь и устремляюсь обратно, наверх – сквозь полусмеженные веки вижу, как из промокающего ватника, опережая меня, бегут вверх, колеблются пузырьки воздуха; вижу брезжущий сверху мутноватый свет – вода над головой кажется бутылочно –зелёного цвета… Пробкой вынырнув на поверхность (повезло: течение не успело загнать меня под лёд!), я ухватился за край льдины, от которой шестом отталкивался, но выбраться на неё не могу: бегучая вода затаскивает тело под льдину, уж ей помогает прижавшийся к спине обломок – бывший мой плот. Над водой лишь голова да плечи… да руки вцепившиеся в наросты льда. Отяжелевшее тело, сапоги, набухший водой ватник всё сильнее тянут вниз, слабеют руки… и я знаю: даже кричать бесполезно. Никто не услышит, я здесь один–одинёшенек (я сам так хотел!)…

Коченеют пальцы, в глазах темнеет, сознание мутится… И уже теряя остатки сил и всякую надежду на спасение, одним махом – и как будто даже бессознательно, без всякого моего участия – тело само совершило последний, отчаянный рывок…и я буквально выдрался на льдину! И вот что более всего поразило меня тогда: наверно с минуту я не мог оторвать своих скрюченных пальцев от края льдины. Нет, они не примёрзли! Помимо моей воли, закостенев в мёртвой хватке, они не хотели отцепляться… И оттого, что кисти рук моих как будто зажили своей, отдельной от хозяина, жизнью – от такого странного, мне неизвестного, неповиновения – до самых пяток меня охватил темный, панический страх.

Не чуя ни ног, ни рук, кое–как обратным путём я добрался по льдинам до берега и поплелся домой. И только теперь до меня дошло, какого дурака я свалял, придумав себе этакое развлечение. После пережитого ужаса, который, казалось, всё во мне заледенил, заморозил, – я ощутил на лице какое–то робкое, нечаянное прикосновение лёгкого ветерка, увидел чистое, голубое, бездонное небо и солнце, едва угадываемое тепло лучей которого на щеке было похоже на касание ласковой руки матери… Тепло разлилось в моей груди, токи его пошли по всему телу. И я заплакал. Внезапно и ясно понял я, как бесценна, как неповторима и невозвратима каждая минута жизни…

Нечего сказать, каким–то чудом я избежал – казалось бы, неминуемой – гибели. Помогло тут ещё одно обстоятельство: уже давно в летнее время река была для меня родной стихией, в которой я чувствовал себя как рыба в воде. Так что внезапное падение в воду, даже ледяную, само по себе не стало для меня чем–то ужасным, лишающим рассудка. Но всё равно: сам факт, что я спасся, выбрался из безнадёжной ситуации, был просто настоящим ослепительным чудом, ярко осветившим всю мою жизнь.

Как водится, скоро об этом я уже забыл – мы переехали в другой район области и знакомство с новой обстановкой и местной ребятнёй вытеснило прежние переживания.

Жили мы тогда в посёлке, расположенном на холмистом и овражистом краю лесного массива – как раз на границе леса и степи. Жилые дома и другие постройки в несколько уровней лепились по склонам в виде подковы, в середине которой – окружённый оградой – разбит был ухоженный сквер с памятником воинам, погибшим в Отечественную. С глухой стороны подковы прямо от домов начинался лес, с открытой – распахнутая до горизонта степь с выбегавшей отсюда дорогой, сообщающейся с внешним миром. И со школой тоже.