...17 июня. Депутаты податных нашли выход. Они осмелели настолько, что провозгласили себя Национальным собранием, предложив благородным объединиться с ними для совместной работы.

Максимилиан прищуривается. Не он ли первый предложил термин "Национальное собрание"? Красавчик Барнав немедленно перехватил формулировку Робеспьера и выдал за свою. Барнаву аплодировали, а Робеспьера, конечно же, не заметили.

...20 июня. Монархия попыталась осадить смелеющих плебеев. Их лишили помещения. Зал заседаний заперли и оцепили стражей. Ну и что же! Народ Версаля указал на другое помещение - пустой зал для игры в мяч. Именно здесь депутаты Национального собрания дали свою знаменитую клятву солидарности, клятву-присягу не расходиться до тех пор, пока не издадут законов, ограничивающих произвол абсолютизма.

Максимилиан вздыхает. Не он ли был одним из авторов текста присяги? Текст использовали, а он опять остался в тени. Его продолжали затирать все эти Мирабо, Барнавы, Сиейсы, блестящие ораторы из богатых господ.

...9 июля. В конце концов правительству не оставалось ничего другого, как уступить. Национальное собрание объявило себя учредительным, подчеркивая этим, что считает своей задачей учреждение нового строя и выработку конституции.

Крупная буржуазия и солидарная с ней часть благородных были удовлетворены. Мирабо во весь голос кричал, что революция, не пролив и капли крови, благополучно подходит к концу.

Но так ли это? А может, революция далека до завершения? Может быть, она еще даже не начиналась? И так ли уж сильно все переменилось с тех пор, как он, Робеспьер, стоял в грязи на коленях перед королевской каретой?..

Максимилиан улыбается. Не надо поддаваться голосу болезненного самолюбия. Надо помнить: его программа - программа народа. Она возьмет свое, ее победа впереди. А все происшедшее если и не конец революции, как утверждает господин Мирабо, и даже не начало ее, то, во всяком случае, прелюдия к грядущим боям...

Максимилиан захлопывает дневник и долго думает. Затем берет чистый лист бумаги и начинает писать черновик речи, с которой завтра утром собирается выступать в Учредительном собрании.

3. ДЕЛА И МЫСЛИ ГОСПОДИНА ДАНТОНА

Вечером 13 июля в Париже зазвучал набат.

Церковь Кордельерского монастыря быстро заполнялась народом. Прямо с алтаря ораторствовал великан с квадратной рябой физиономией. Он призывал к оружию. Разве не ясно, что монархия пытается взять реванш? Вчера дали отставку министрам-либералам, сегодня наводняют столицу войсками, завтра разгонят Национальное собрание. Чтобы помешать этому, нужна бдительность, необходимо единство!..

Люди напряженно слушали. В задних рядах несколько хорошо одетых господ с недоумением переглядывались. Когда оратор кончил, один из них протиснулся вперед и схватил его за рукав.

– Сударь, не верю своим глазам и ушам.

Верзила молчал.

– Но ведь это же бунт, а вы его зачинщик! Наше с вами дело защищать трон, а не колебать его!

Оратор нахмурился и тихо ответил:

– Бросьте-ка это. Вы ничего не видите и не понимаете. Народ восстал против деспотизма. И знайте: трон будет низвергнут, а ваше общество погибнет. Советую: задумайтесь над этим.

Недоумение солидного господина было законным. Каждый, кто знал адвоката при Королевских советах д'Антона, был бы не менее поражен. Ведь этот респектабельный мэтр еще совсем недавно славословил Людовика XVI и аристократов, имея, впрочем, для этого все основания: своим положением и достатком он был целиком обязан абсолютной монархии! И вот этот защитник старого порядка запел вдруг сегодня новую песню - он призывает к бунту и ниспровержению всех основ!

Как мог произойти подобный парадокс?

Однако объективный наблюдатель, который разобрался бы в биографии господина д'Антона, а так же сумел прочитать его мысли и надежды, вряд ли бы счел происшедшее парадоксом.

В предреволюционную пору, будучи преуспевающим адвокатом, он подписывался "д'Антон", намекая этим на свое дворянское происхождение. То была ложь, вызванная желанием подцепить побольше клиентов. В действительности Жорж Жак происходил из крестьян. Его предки три столетия подряд рыхлили неподатливую почву Шампани, прежде чем выбрались из деревенской глуши. И хотя отец Жоржа дослужился до прокурора, а мать была дочерью подрядчика, земелька, полученная от деда, продолжала играть немалую роль в бюджете семьи.

Он родился 26 октября 1759 года на окраине маленького городка Арси-сюр-Об, и скотный двор был его первой школой. Двукратная стычка с быком оставила Жоржу на память перебитый нос и разорванную губу, а не менее жаркая схватка с разъяренным боровом чуть не сделала мальчишку калекой. Он чудом выжил и твердо усвоил, что в некоторых случаях обходный маневр предпочтительнее лобовой атаки.

Учился Жорж в Труа, центре Шампани, в коллеже ордена ораторианцев, и, подобно многим просветителям, вынес оттуда на всю жизнь неприязнь к религии и церкви. Буйный нрав и организаторские способности юного Дантона сделали его заводилой среди воспитанников и грозой администрации коллежа; недаром в те годы его прозвали Республиканцем. Первым учеником он никогда не был: его угнетала зубрежка. Зато и в коллеже, и после его окончания Жорж много времени отдавал самообразованию. Он с удовольствием читал Плутарха и Тита Ливия, наслаждался Рабле и Шекспиром, самостоятельно выучил английский и итальянский языки. Разумеется, будучи сыном века, он отдал дань и просветительской философии, хорошо усвоив идеи Монтескье и Руссо. Но особенно был ему близок по духу его знаменитый соотечественник Дени Дидро. Как-то, во время болезни, Дантон пересмотрел всю "Энциклопедию", самый знаменитый из коллективных трудов просветителей, и пришел в восторг. Именно "Энциклопедия" и ее главный редактор Дидро укрепили Жоржа в его атеистических мыслях и привели к полному безбожию.