– Чей это баранчик? А озорница ей отвечает:

– Разве не видишь, что мой?!

– Нет, исправди чей?

– Да вот исправди и есть, что мой.

– Чего ты врешь!

– Ничего не вру: в моих руках, так, стало быть, мой. Давай мне, девушка, поскорей нож - я его зарежу! Та удивилась.

– Что ты, - говорит, - выдумала!.. Уйди ты!

– Ну как же, так я сейчас и ушла!
– поддразнила озорница и добавила: Мы эту барашку сейчас обдерем, и спечем, и есть будем.

А сама увидала в эту минуту на столе хлебный нож, схватила его, зажала барашка в колени и перерезала ему горло.

Хворая было бросилась, чтобы отнять барашка, да уже поздно было: барашек трепетал и фыркал кровью.

Девочки побранились, и хозяйка хотела выгнать гостью вон из избы вместе с зарезанным ягненком; но озорница ее не послушалась и не пошла вон, а схватила из-под лавки рогожу и хотела закрыть ею окно, чтобы никто случайно не заглянул в это окно и не увидал, что тут делается; но едва она зацепила на веретено один угол рогожи, как заметила, что к окну снаружи прильнуло детское лицо в огромной шапке, и шепелявый полудетский голос проговорил:

– А я все видел, что вы, сибирные, сделали! Робкая хозяйка так и замерла, а бойкая виновница всего происшествия дала ей знак, чтобы она молчала, а сама закричала на говорившего:

– Ан врешь, ты ничего и не видел!

– А вот же, убей меня бог, видел!
– отвечал мальчик, в котором обе девочки теперь могли узнать картавого хозяйского сына из того самого двора, чьего ягненка озорница заколола.

– Ну, а если видел - так скажи: что же ты видел?..
– переговаривалась она, продолжая держать против окна рогожу.
– Я видел, что вы нашего ягненка зарезали, - отвечал мальчик.

– Ну вот ты и врешь!

– Нет, видел... я сейчас побегу и тятьке скажу. Тут озорница не стала больше спорить, а переменила тон:

– Нет, ты слушай... ты, хороший мальчик, - этого пустого не сказывай!

– Ан скажу... Зачем вы зарезали?!

– Да на, посмотри, - барашек жив еще.

– Не ври, не ври! Я видел, как ты на - него верхом села да по горлу его полоснула!..

– Ну, а вот поди же, посмотри, - он жив.

– А зачем он не кричит?

– А зачем ему кричать, когда ему хорошо. Бяшка! бяшка! Ишь, смотри... хвостиком махает! Поди посмотри, как ему хорошо, - тебе и самому так захочется.

Мальчик хотел посмотреть в окно, но девочка не отвела рогожи, а упорно звала его в избу,

– Поди, - говорила она, - поди сюда в избу... Ишь ты какой молодчик! И чья это только на тебе такая шапка ухастая?

– Шапка дедкина.

– То-то, ты в ней ишь... как купец, пригожий. Она у тебя, гляди, в середке-то еще, должно быть, пуховая?

– С перьями.
– Тот-то я и вижу, что из нее из середки перо куриное лезет... Поди, я тебе эту дырку в шапке иглой зашьют

– Не надобно.

– Отчего же так не надобно? Иди, дурачок - я зашью.

– Свои бабы зашьют.

Девчонка бойко его передразнила:

– "Свои бабы зашьют"... Легко ли радость какая в своих бабах! К нам иди - у нас лучше.

– Не надобно.

– Зарядил одно: "не надобно"! Иди говорю тебе, - увидишь, что надобно будет:

Мальчик стал водить по снегу хворостиною и, - заминаясь, повторил:

– А что будет?

– Хорошо поиграем с тобою... Иди скорее!

Мальчик еще больше заколебался и глухо протянул:

– Не надо было барана резать... Зачем зарезала?

– Да полно тебе все про одно, дурак!.. Иди... я за тебя замуж выйду, а она будет свахою, а потом я тебя на ней женю... Иди... хорошо поиграемся.

Маленькая сирена восторжествовала, и еще меньший сатир, в дедкиной шапке на курином пере, будто нехотя пополз к двери избы, куда его поманили на обещанные забавы, а чуть только он отворил дверь и перелез через порог, в дедкином треухе и с огромною хворостиною, озорная девочка сейчас же схватила его за руку и говорит:

– На-ка, игрунок, смотри-ка, где ваш ягненок-то!

– А где же он?

– Вон, вон, - гляди, он сигает вверху на полочке!

Мальчик этот был моложе обеих девочек - ему всего было лет десять, но он понимал, что барашек не птица и что ему наполице быть не пристало; однако мальчик поднял вверх голову, а девочка в ту же секунду нахлобучила ему шапку до подбородка, - воткнула ему в горло ножик и толкнула его коленом в спину так сильно; что он упал ниц, и ножик еще глубже вонзился в его горло.