– Откуда тут гражданские? – спросил кто-то из солдат.

Ему никто не ответил. Командир указал на Островского, потом – на девушку. Василий, пригибаясь, выдвинулся в её сторону, готовясь в любой момент открыть огонь.

– Снимите куртку, – приказал он, приблизившись.

– Что? – не поняла девушка, продолжая затравленно озираться.

– Снимите куртку, – повторил Островский.

Девушка взялась за полы одежды, и тут Василий увидел, что под курткой у неё надета разгрузка, карманы которой соединены проводами. Не пытаясь соперничать с «Перунами» по скорости реакции, Островский прыгнул в сторону и покатился по земле в поисках укрытия.

– Chwala Wielkiej Polsce! – крикнула девушка, и Василий сжался, ожидая взрыва.

Его не последовало. «Перун» отработал короткой очередью, затем последовал звук падения тела. Островский приподнялся и увидел, что девушке начисто снесло голову.

Позже в развалинах они нашли натовскую форму и автоматическую винтовку с опустошёнными магазинами. Василий потом неоднократно возвращался в своих мыслях к этому поступку врага. Всё глупо и нелогично. Против «Перунов» девушка выстоять не могла, а досмотр гражданских являлся обязательной процедурой у обеих воюющих сторон. Взрывчатку бы точно обнаружили. В случае подрыва она бы сумела разменять свою жизнь на жизнь всего одного солдата. Пожалуй, единственным объяснением такого поступка была дикая ненависть к русским бойцам. Хоть одного, да прибрать с собой, раз точно придётся умирать.

Именно в тот день к Островскому пришло осознание, что никакой пощады враг не заслуживает. Пленных не брать, и ни шагу назад!

Бог с ним! Война давно закончилась, жить нужно настоящим. «Перуны» для охраны периметра не помешали бы, конечно. Увидев таких, ни один «грибник» не сунется. Василий как-то пытался поговорить на этот счёт в Минобороны, но там отказали, сославшись на то, что роботы слишком сильно заточены под военные и контртеррористические задачи. В данный момент шла работа по созданию робота-охранника для стратегических объектов, и Островскому пообещали, что вернутся к этому вопросу, когда появится какая-то конкретика. Пока придётся обходиться охраной, состоящей из живых людей.

К ним, откровенно говоря, претензии отсутствовали. Охрана добросовестно выполняла свои обязанности. Просто по-детски хотелось какого-то величия, футуризма, мощи… Будущее, которое они тут куют, формируется в рамках микромира, его не очень видно невооружённым глазом. Оглянись по сторонам – вокруг лес, обычные люди, птицы, ёжики, красота и благолепие. Никаких тебе шагающих машин, мехов с ракетницами или летающих каров.

Василий усмехнулся. С такими мыслями надо срочно переводиться представителем в Самарский НИИ робототехники. Вот там размах, да. Глупости! Островскому и тут хорошо и комфортно. Рядом с грибами, микроскопами, модификацией генома и прочими атрибутами бионауки. Минутку помечтал, теперь пора в бой! Совещание начнётся через пять минут.

Про НИИ Роботех Василий вспомнил неслучайно. Институт тоже сотрудничал с «Роскосмосом» и в некотором роде конкурировал с Когриведом по части разработок. Да, в дружеской форме, соревновательно, и всё же ряд исследований в обеих организациях проводился параллельно. Например, в Самаре сейчас пытались изобрести проводку, стойкую к плесени. Нормальная практика. Всегда должен быть запасной вариант.

Если Когривед являл собой крайне новаторский и экспериментальный проект, то институт робототехники опирался на фундаментальные наработки инженеров прошлого и настоящего. Промышленность, военные, космос. Ставились чёткие задачи, и их решали в строгом соответствии с техническим заданием. В институте грибоведения к процессу подходили более творчески, насколько такое возможно в рамках науки. Островскому это очень нравилось. Есть размах мысли, полёт фантазии, блеск в глазах учёных, энтузиазм молодых лаборантов, знающих, что подобного ещё никто в мире не делал. Отличная мотивация к труду и созиданию!

Коллектив, к слову, подобрался замечательный. Много молодёжи, активное общение, совместный досуг. Сам Василий вежливо отказывался, когда ему предлагали присоединиться к какой-нибудь из компаний, но в душе радовался за ребят и девчонок. Даст бог, и новые семьи возникнут, и детишки появятся. Население страны должно прирастать и множиться.

Вздохнув, Василий попытался отвлечься от раздумий о детях. Что-то сегодня не туда заносит! Будь его воля, Островский завёл бы ещё двоих или троих. Не сложилось. По медицинским показаниям рожать жене не рекомендовали, и Коля стал одновременно и первым, и последним ребёнком в их семье. С другой стороны, ему доставались все любовь и внимание родителей, и он не познал ревности старшего брата, которым мог стать, появись в семье другие дети. Везде есть свои плюсы…

Существовал, конечно, вариант с детдомом. Взять кого-то оттуда. Островский иногда о нём думал и сразу отметал. Как воспримет Коля? Если уж так поступать, то сделать это стоило раньше. Сейчас мальчик достаточно взрослый, чтобы понимать разницу между родным и чужим ребёнком. Почему-то Островский не решался поговорить с Колей, а ведь такая беседа напрашивалась самая собой. Что-то его сдерживало, и объяснить, что именно, не получалось.

– Минута до включения, – напомнил Знайка.

Директор Когриведа и представитель «Роскосмоса» познакомились лет десять-двенадцать назад на какой-то научной конференции. Ни точной даты, ни названия мероприятия никто не помнил. Да и должности они тогда занимали другие. Это абсолютно не мешало Хлебникову и Островскому поддерживать приятельские отношения.

Узнав, что Василий приедет в Когривед, Сергей Сергеевич обрадовался. С предыдущим представителем у них сложились неоднозначные отношения. Он оказался далёк от этой отрасли знаний и пытался еженедельно требовать каких-то результатов, несмотря на то, что его руководство понимало – наука так не работает. К счастью, долго он на своём месте не задержался и уволился. Хлебников вздохнул с облегчением, а тут и новость про Островского подоспела. Фартит, так фартит!