На тайном совещании поэтому мы и решили устроить достойные проводы бровастого холостяка в сладкие тенета второго пункта. Размер празднества устанавливался чрезвычайный, а именно - три с половиной аршина. Началом торжества определены были шесть часов пополудни, а местом назначалась бусловская квартира. Собравшись за час до срока, мы бегали, размещали на столе установленные аршины, чуть не елозили с опасностью для жизни по стенам, приукрашая их елью.

Отклоняясь чуточку в сторону, замечу почти мельком, что настоящие вина до нас никогда не доходили, застревая в губернских и уездных городах. Да мы и не грустим об этом: никакие Лиссабоны и гобарзаки не сравнятся в крепости удара и изяществе вкуса с напитками унтиловского производства. Некоторые семьи достигли теперь апогея, так сказать, в области приготовления крепких жидкостей. Этому немало способствовало запрещение вина и елея в общегосударственном масштабе: прадедовское уменье умудрилось ухищреннейшим опытом. В случае вторичного запрещения пьянства полагаю, что значение Унтиловска весьма возрастет и густая унтиловская бражка выйдет из берегов своих, бурно, как половодная река, разливаясь по всей стране.

Подобающе украсив внешность, мы принялись и за содержание и не без успеха выполнили задачу. Посреди стола возвышалось Ионино сооружение: пушка из бутылок всевозможных калибров. Смысл ее был написан на бумажке и приклеен к бутылке пшенного самогона, славного глубиной и сладостью вкуса. Левый фланг занят был сибирским пирогом, еще не пропеченным, так как он употребляется в раскаленнейшем виде. Из распоротого желтого стерляжьего брюха выглядывали мелкие рыбки, повязанные бантиками, в чем заключался особый намек на отличие жизни холостой от жизни семейственной. Затем, вдоволь порадовавшись плодам нашего воображения, мы подкрепили утраченные силы и сели поодаль в ожидании героя.

– Вот уж и снежок!
– сказал я с зевком, начиная дружескую беседу.

– Снежок хорошо, - зябко ерошась, согласился Буслов и пошел открыть отдушину уже истопленной печки.

– Снежок!
– подзевнул Манюкин.

Предавшись настроениям, мы помолчали приличный срок, что никогда не тяготит нас, ибо приятно внимать убегающим минуткам.

– Как повалит, как повалит, так нас всех и завалит!
– опять начал я, еле справляясь со смыкающимися глазами.

– Да уж повалит, - сказал Радофиникин и, подобрав рясу, выглянул зачем-то в окно.
– Не идет еще!
– объяснил он и покрестил зевок свой.

Я встал и пошел неспешно к пианино взглянуть на ноты. Страница была прежняя, беспокойству не было причин. Я крепко потянулся, чтоб скинуть с души непонятное томление духа.

– Вчера последний пароход ушел...
– дрожащим голосом сообщил Манюкин. Еще не привыкнув к молчанию, он заговорил опять: - А вот почему бы это... к нам пароходы еле ползут, а от нас так прямо в одну минутку скрываются? Ах да, течение в ту сторону!
– непомерно быстро догадался он.

Тут мы сидели в ожидании, кто ковыряя в зубах, кто - например, Радофиникин - щупая себе ногу сквозь сапог, возле большого пальца.

– Ишь ведь... навья кость из мене лезет, - удивлялся сам про себя Иона.
– А ведь раньше и не было, а теперь вот какая...
– Он встал и налил себе из средней бутыли, темного.
– А у мене новые постояльцы, - вдруг похвастался он, садясь на бусловский келькшоз, каковым словом называлось подобие дивана, сделанное из поленьев и серого войлока.
– Очень приятная женщина, а супруга, ки-ки, хмурится!
– Он выпил, а вслед за ним выпили и мы и опять расселись полукругом.

– Чего ж ей хмуриться-то?
– вставил я.
– Не медовый уж месяц!

– А что ж, я еще в соку мужчинка!
– потормошился Иона и убавил голоса.
– Удивительно, как это можно... Даже к обоям ревнует!

– Ну-у, врё-ошь!
– зевал Буслов.

– И по-моему, невозможно, - решился Манюкин.

– Не нанимался я врать-то, дурачки-и!
– засмеялся Иона.
– Ссыльный у нас жил, всю он комнату и зарисовал девочками! В разных видах...

– Очень интересно поглядеть!
– заключил я и потянулся до хруста в суставах.

Разговор прервался, а тут вошел бусловский пудель и сел у пианино. Он был уже очень дряхл, и мне показалось, что он и сам знает оставшееся количество своих дней. Кстати, его звали Хвак.

– Глядите, глядите... тоже зевает!
– вскричал Манюкин о собаке.

Приятельская беседа наша вскоре после того приобрела научный оттенок, причем Манюкин похвалился новостями в науке: будто где-то в Москве собираются случить молодую французскую женщину с обезьяной - для антирелигиозной пропаганды. Имея в виду поддразнить Иону, я тут же начал высказываться в очень крутом стиле сперва об электромагнитных материях, а потом и по поводу небытия Бога. Я очень люблю такие темы, потому что от нечего делать можно допустить тысячу толкований, накручивая их и с той и с другой стороны. У меня при этом даже как-то в пальцах зудит.

Внезапное появление Редкозубова прервало меня на полуслове. Он ворвался, полный жгучей жизнерадостности, он обнял нас всех по очереди, каждому дыша в щеку из прокуренного рта.

– Паша, - вскричал он мне, - как я рад тебя видеть!

Воистину, доброта этого человека была беспредельна. Ионе он сказал, что всю ночь видел его во сне, Буслову - что готовит ему сюрприз, Манюкину - что сегодня утром снова прослезился о его судьбе. О, великое сердце, зачем я познал тебя до конца!

– Прямо от нее!
– расплываясь в лице, самодовольно подмигнул всем нам Илья.
– С тестем о делах говорили!
– сказал он почти сурово, но и через суровость перехлестнула доброта.
– Ах, какой это... это...