Подозрение на его лице смешивалось со страхом и некоторой долей удивления, его опьянение не позволяло ему скрывать все свои эмоции.

Однако он попытался.

— И что? — он стоял прямо, изображая безразличие.

— Это хорошо.

Он прищурился на меня, как будто пытаясь определить, какую шутку я над ним разыгрываю.

— Ты не собираешься ничего сделать, чтобы мне все испортить?

— Нет, я не собираюсь делать ничего, что могло бы тебе все испортить. Хотя ты скоро уезжаешь, так какое это имеет значение?

Он смотрел на меня мгновение, а затем испустил долгий вздох, покачнулся и опустился на кресло рядом с ним. Он провел рукой по волосам. Волосы были волнистыми, не кудрявыми, как у Хейвен. И его глаза были другого цвета, но форма была той же.

— Послушай... шериф. — Он поднял на меня глаза, и хотя он был явно пьян, к его чести, он почти не заикался. Очевидно, он хорошо переносил алкоголь. — Прости, ладно? Я знал о тебе с самого начала, как ты и сказал. Твоя девушка...— он прищурил один глаз, как будто пытаясь что-то вспомнить.

— Фиби.

— Да, верно. Фиби. У нее на телефоне была твоя фотография в форме на заставке. Я ее видел.

Я посмотрел на него.

— Это стало для тебя небольшим вызовом?

— Наверное. — Он выглядел слегка удрученным, как будто признание не принесло ему радости.

Хорошо.

Я вздохнул, наклоняясь вперед и кладя локти на колени.

— Ты причиняешь боль своей сестре, когда делаешь то, что плохо отражается на ней, Истон. Тебе не кажется, что ты обязан ей чем-то большим?

Его плечи опустились, и он на мгновение замолчал.

— Она сказала тебе, зачем мы отправились в это путешествие? — его глаза встретились с моими, и, несмотря на его опьянение, они заблестели от эмоций. — Она сказала тебе, что наша мама-наркоманка случайно уронила свою трубку и чуть не сожгла нас всех до смерти? Все вокруг вспыхнуло, как проклятое инферно, олицетворяющее ад, которым была наша жизнь.

Он выдохнул, опустив голову. Я уставился на него, мои мышцы сильно напряглись.

— Я вытащил Хейвен оттуда, — сказал он, массируя заднюю часть шеи ладонями так, что я увидел поврежденную кожу. Расплавленную. Обожженную. Зажившую. Но не такую, как прежде. Она никогда не будет прежней. — И мне также удалось вытащить нашу маму. Но она была уже мертва. Она умерла от передозировки еще до того, как пламя начало распространяться. — Он сделал еще один долгий вдох. — Но нам же лучше, понимаешь, о чем я? Хейвен провела свою жизнь, пытаясь помочь ей... готовя для нее еду, убирая за ней, посещая мероприятия, на которых она должна была присутствовать. Я бы тысячу раз оказался в приемной семье, если бы не Хейвен. — Он наклонился вперед. — Однажды у нас отключили электричество, и она попросила помощи у одного из мужчин, которого считала своим отцом. — Его лицо исказилось от отвращения. — Было несколько вариантов. Думаю, Хейвен полагала, что он приличный человек. Но, вместо того, чтобы помочь, чувак начал приставать к ней. Она пришла домой, рыдая навзрыд, а наша мама просто смотрела сквозь нее, как будто ее там вообще не было. И она до сих пор не может справиться с ненавистью к никчемной суке. Я могу. В большинстве случаев я могу. А если я забуду, я просто напомню себе, как это выглядело: наша мать лежит там, мертвая, на улице, ее кожа обожжена, следы от шприцов покрывают ее руки, наше здание в огне, а Хейвен пытается забежать обратно за этими гребаными растениями, пытаясь спасти их, как будто они были ее детьми.

О Боже.

Растения из сада Ким. Те, за которыми она ухаживала после их отъезда.

Не ее дети. Олицетворение единственной стабильности, которую она когда-либо знала. Прежде чем это тоже ушло.

Как и все, кто когда-либо что-то значил для нее. Независимо от того, заслужили они это или нет.

Я не мог дышать.

Хейвен Торрес была ранена и брошена людьми, которые должны были заботиться о ней и защищать ее. Всю ее жизнь. Но вместо того, чтобы набрасываться на других, она стремилась быть защитницей, спасительницей. Она оставалась хорошей и любящей, несмотря на все, что ей пришлось пережить.

В отличие от меня, который направил мою боль в противоположном направлении.

Я знал, каково это — потерять кого-то, кого часть тебя хотела бы ненавидеть. Я обратил эту ненависть на других. Но Хейвен нашла способ научиться любить. И это было благородно, храбро и красиво. Но я лучше, чем кто-либо другой, знал, что это все еще было там, внутри, этот клубок сложных эмоций, который гноился и причинял боль.

И поэтому она сбегает.

Она заботится о других, даже в ущерб себе. И она отдавала все, что могла, до последней капли, пока больше не могла этого делать. И даже тогда ее любящий дух требовал, чтобы она что-нибудь спасла, и поэтому она спасала растения.

Она была чертовым чудом.

Как я могу требовать большего?

Если я действительно забочусь о ней, а я действительно забочусь, тогда я не могу просить больше, чем она готова дать. Если я забочусь о ней, я не могу манипулировать, строить козни или пытаться контролировать, как я всегда делал.

Это был мой запасной вариант. Всегда. Манипулировать. Контролировать. И когда я улучил момент, чтобы обдумать это, то понял почему. Это было знакомо, и это заставляло меня чувствовать себя искусственно могущественным, потому что я делал что– то, что уменьшит мою боль. Мое чувство того, что я не такой. Не второй сорт.

Хвататься. Держаться. Достигнуть для себя того, чего никто другой не дал бы мне, потому что я не стоил затраченных усилий.

И это не принесло ничего, кроме несчастья. Одиночества. Даже когда меня окружала толпа людей.

Я закрываю глаза, боль пронзает меня при одной мысли о том, чтобы просто... отпустить.

Ради нее.

Так же, как я поступил с Арчером и той поправкой, но сложнее. Бесконечно сложнее.

Уроки просто продолжали приходить, не так ли?