— Особую? — Святослав наконец обернулся, испытующе вглядываясь в лицо Предславы, — о чем ты говоришь?

— Боги гневаются, — тихо сказала Предслава, — ты пролил родную кровь.

— Потому что не мог иначе, — Святослав помрачнел лицом, — Глеб предал меня.

— Я знаю, любый, знаю, — сказала Предслава, — и боги знают это...но и простить не могут. Есть только одна жертва, что очистит тебя от братоубийства...жертва, которую примет Перун в самом грозном из своих обличий.

— Что за жертва? — отрывисто бросил князь. Предслава отвела взор, будто замешкавшись, потом, решившись, вскинула голову, заглянув мужу прямо в глаза.

— Мне открылось, — тихо сказала она, — что если ты не проиграешь в завтрашней битве, то Доростол и Переяславец останутся за тобой и править Болгарией, да и всей Русью будет твой сын. Вот только...только это будет не наш с тобой сын.

Святослав отшатнулся, словно ужаленный плетью, неверяще уставившись в лицо жены. Из огромных темно-зеленых глаз капнуло влагой — и в тот же миг позади Предславы раздался негромкий плач. Глянув через плечо жены, Святослав заметил стоявшую за ее спиной пожилую повитуху, державшую на руках новорожденного младенца. Он снова перевел взгляд на жену, но та лишь горестно вздохнула.

— Черный Змей суров, — сказала она, — кровь за кровь, смерть за смерть.

Святослав, будто окаменев лицом, привлек на миг к себе жену, прижимая ее к груди, потом мягко отстранил женщину от себя и шагнул вперед. Приняв из рук повитухи плачущее дитя, князь, медленно, словно разом отяжелев в ногах, начал спускаться к Дунаю. Предслава молча смотрела ему вслед, глотая катящиеся по лицу крупные слезы.

— Или погибла слава Руси, что мы позорно отступим перед презренными греками? Или же мы проникнемся мужеством, что завещали нам предки, чтобы или победить или умереть со славой! Не посрамим же земли Русской, но ляжем костьми, ибо мёртвые сраму не имут, но с оружием в руках войдут в чертоги Громовержца. Слава Перуну! Слава Руси!

Громкий одобрительный гул, стук мечей о щиты, сопроводил яростную речь князя Святослава, стоявшего перед своим войском. Сам же князь, закончив говорить, повернулся спиной к воям и в тот же миг с треском распахнулись ворота Доростола. Лязг стали и мерный топот тысяч ног наполнил воздух, когда русы, сомкнув стену щитов и выставив вперед копья, двинулись на врагов. Их уже ждали — впереди стояли застывшие в плотной фаланге тяжелые пехотницы-скутаты, прикрывшись щитами-скутонами и выставив перед собой копья. Из-за их спин, выстроившись на возвышенности, где стоял ромейский лагерь, уже стреляли лучники-токсоты, наполняя воздух зловещим, непрестанно усиливавшимся свистом. Целая туча стрел и дротиков, на миг застившая и без того пасмурное небо, обрушилась на войско язычников, но так и не смогла остановить их мерную поступь. На место каждого павшего руса вставал его товарищ, закрывая щитом образовавшуюся брешь и продолжая неуклонное движение вперед.

— Ррруусь!!! — прогремело над полем и темно-красное знамя с черным трезубцем взвилось над войском, когда сам князь, во главе конного отряда, вылетел из за спин своих воинов. С криком, напоминавшим рык свирепого барса, Святослав обрушил первый удар — и шлем ромея, слишком поздно вскинувшего щит, разлетелся на куски, вместе с головой врага, растекшегося мозгами по булатному клинку. В тот же миг послышался конский топот и на отряд князя налетел отряд «Бессмертных», во главе с Анемасом. В мгновение ока под стенами Доростола завертелась кровавая круговерть свирепой битвы.

— Рррусь!!! Рррусь! Слава Велесу! Слава Перуну! — разносилось над Дунаем.

— С нами Бог! Господи помилуй! — раздавалось в ответ и все новые человеческие волны, закованные в сталь, ударяли друг о друга. Две стены щитов с лязгом сходились, откатываясь и сшибаясь вновь, мечи и копья скользили по щитам и доспехам, ища любую брешь для смертельного удара. Один за другим падали сраженные русы и ромейская кровь потоком струилась по земле, но на место павших становились новые воины, чтобы продолжить величайшую сечу в здешних краях со времен Первого Рима.

— Биссмилляхи Аллаху Акбааарр!!! — забывшись в горячке битвы, запамятовав даже о своем крещении, командующий гвардией «Бессмертных» Анемас, бывший Аль-Нуман ибн Абд аль-Азиз, сын последнего эмира Крита, исхитрившись, сразил ударом в шею одного из гридней Святослава, оказавшись с князем лицом к лицу. Полыхающие фанатичным блеском черные глаза араба встретились с синими очами руса и на лице князя волчьим оскалом прорезалась мрачная улыбка, когда он узнал воина, сразившего его лучшего дружинника. Анемас, привстав в седле, ударил саблей, пытаясь дотянуться до головы Святослава, уже потерявшего шлем в жестокой сече. Дамасский клинок срезал длинный чуб, но князь, резко отшатнувшись, избежал смертоносного удара. Ответный же выпад оказался столь силен, что сарацинский клинок разлетелся на куски и меч Святослава со страшной силой вошел в распахнутый в яростном крике рот араба. Поросшая черным волосом макушка отлетела в лицо шарахнувшимся «бессмертным», брызжа кровью и мозгами, в то время, как изуродованное тело рухнуло под копыта отчаянно ржавших лошадей. Оставшиеся же «бессмертные», не выдержав этого свирепого натиска, кинулись бежать, присоединяясь к своим собратьям сгрудившихся вокруг императора. Сам же Цимисхий не удержался от гневного крика при виде смерти лучшего из своих воинов.

— Икмор!!! — проревел Святослав, вскидывая окровавленный меч, — ты видишь это!? Я отомстил за тебя!!! Ударим же крепче, братья!!! За Перуна, за Киев, за Русь!!!

Словно волчий вой разнесся ответный клич русов и с удвоенной силой они обрушились на оробевших греков. Сам же Святослав, пришпорив коня, устремился на оробевших ромейских скутатов, в неистовом бешенстве берсерка раздавая удары направо и налево, раскалывая вражеские шлемы вместе с черепами, пробивая доспехи и выпуская чьи-то внутренности, полностью забывшись в кровавом безумии битвы.