— Просто когда-то мы с ним хорошо знали друг друга. Вот и все. — Выдержав паузу, он добавил: — А в чем дело, Моника?

Прежде всего, ему не следовало показывать ей, что он почему-то интересуется Карреном. Поэтому он старательно изобразил беспокойство по поводу ее расстроенного вида.

— Я не знала, что вы с Питером такие друзья, — сказала она, по-прежнему не глядя на него.

— Да мы в общем-то ими и не были. Насколько я помню, очень мало кому удавалось сойтись с Питером поближе. Однако мы провели вместе шесть недель в Бирме, прежде чем он уехал оттуда.

Осторожно! —мысленно добавил он, обращаясь уже к самому себе.

— Да. Я припоминаю. — Моника снова поднесла сэндвич ко рту и облизала испачканные приправой пальцы.

Она выглядела такой уставшей, что, казалось, у нее даже нет сил поддерживать разговор.

— Я не знала, что ты тоже был там в это время.

— Тогда мы еще не были знакомы, — непринужденно заметил он. — Кажется, я наткнулся на тебя после моего первого возвращения оттуда. По-моему, это произошло здесь.

Она попыталась изобразить на лице улыбку, но та вышла какой-то совсем безжизненной.

— Значит, ты помнишь?

Симбал ясно видел, что она думает о чем-то другом. О Питере Каррене, ясное дело.

— Значит, насколько я понял, он сегодня не появлялся здесь?

Моника дернулась, точно Тони уколол ее чем-то острым, и он с раздражением подумал: Что происходит, черт побери?

—Нет, — промолвила она так тихо, что ему пришлось приблизить ухо к ее губам, чтобы услышать. — Не появлялся.

Симбал опустил глаза и увидел, что пальцы Моники глубоко вошли в толстый сэндвич — с такой силой она сжала его. Лучше не обращать ни на что внимания, решил он.

— Стало быть, он на задании.

— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? — она резко повернулась к нему, и Симбал поразился, увидев, как она побледнела.

— Конечно. Прости меня, — он прикоснулся к ее руке. — Моника, если б ты только сказала мне...

— Отвези меня домой, Тони, — на ее лице застыло отрешенное выражение. Вытерев руки бумажной салфеткой, она повторила: — Отвези меня домой. И больше не говори ничего, хорошо? Хорошо?

В этом не было ничего хорошего, однако Симбал твердо решил, что Моника не должна звать, что он придерживается такого мнения.

В салоне “Чайки” по-прежнему невыносимо воняло табачным дымом, несмотря на то что Алексей, зная привычки Даниэлы, сделал все, чтобы проветрить внутри автомобиля, пока она и Малюта ужинали в ресторане.

— Здесь холодно, — заявил Малюта, забравшись в лимузин. — Включите печку.

“Чайка” отъехала от тротуара, и он откинулся на спинку сидения. От его старомодного костюма несло все тем же табаком.

— Дядя Вадим просил передать тебе привет и поздравления, — он говорил о Вадиме Дубасе, брате покойного отца Даниэлы, возглавлявшем партийную организацию в Ленинграде.

— Как у него дела?

— Он все такой же упрямый старик, каким был всегда, — коротко ответил Малюта. — Его, похоже, ничто не в состоянии изменить.

Он достал еще одну сигарету. Затем, внезапно наклонившись вперед, похлопал Алексея по плечу.

— Я хочу съездить к памятнику. Вы знаете, лейтенант, какой памятник я имею в виду?

—Да, товарищ министр.

Алексей взял курс на северную окраину города, туда, где в десяти минутах езды от кольцевой дороги на каменном пьедестале стояли огромные стальные кресты, весьма напоминавшие творения модернистских скульпторов. Основная разница заключалась в том, что изначально они не имели никакого отношения к искусству. То были противотанковые “ежи” — крошечный кусочек более чем 400-километровой линии обороны, выстроенной вокруг Москвы ее жителями, не пожелавшими отправиться в эвакуацию. По личному распоряжению Сталина эти кресты были оставлены в память о разгроме семидесяти пяти немецких дивизий, остановленных на самых подступах к городу.

“Чайка” замедлила ход и остановилась, съехав на обочину шоссе. Уже минуло одиннадцать, и поэтому казалось, что все вокруг вымерло. Подавляющее большинство советских граждан не имели представления о том, что такое “ночная жизнь” вне пределов своих квартир.

Малюта сидел не шевелясь, до тех пор, пока лейтенант не открыл дверцу с его стороны. Затем он молча взял из рук Алексея фонарик, зажег его и направился к монументу. Покрытый коркой наста снег хрустел под подошвами его ботинок.

Он остановился перед памятником, и подоспевшая Даниэла с изумлением увидела, как самые настоящие слезы блестят у него на глазах.