Пелёнки, кофточки, распашонки – всё это надо разобрать, выстирать и отгладить тяжеленным чугунным утюгом (подарком прабабки). А потом, когда подрастёт их дочь – собрать и так же передать по наследству другому ребёнку.

Юра и Таня получили однокомнатную квартиру в подарок на свадьбу от матери Тани – Софьи Григорьевны. Она продала единственное сохранившееся кольцо с бриллиантами от своей матери, Ольги Беловой. Денег не хватило выкупить всю квартиру разом, пришлось Тане ещё влезть в кассу взаимопомощи на своём велосипедном заводе, на котором она работала инженером. Ну, инженером звучало громко, а на самом деле – чертёжником в КБ. В конструкторском бюро. Чертила разные детали для цехов, но ничего не изобретала.

Таня родилась в войну. Так получилось. Отца Тани забрали на фронт почти сразу. Перед войной он только и успел окончить училище, влюбиться и жениться. А вот ребёнка не успел оставить. В сорок втором его ранило, а после госпиталя дали неделю – на побывку. Вот после этой побывки и родилась Таня. А отец не вернулся.

Софья Григорьевна берегла свою Таню пуще глаза. Тряслась над ней, особенно в войну. Воспитывать её помогала бабка Ольга, недолго правда. Умерла она у станка, отработав смену в восемнадцать часов. Жили они вместе в старенькой развалюхе, рядом с поповским домом.

«Поповским» он назывался только по памяти, поп умер уже давно. А попадья ещё раньше. А если б не умерли, их бы точно выселили или отправили бы покорять Заполярный круг. Строго было в те времена с религией.

Бабка Ольга, как заканчивались продуктовые карточки и маленькая Таня смотрела на неё голодными глазами, вздыхала и спускалась в погреб, выкапывала там очередную драгоценную безделушку и шла на барахолку. Возвращалась с мукой, крупой, а иногда и с мясом.

В начале зимы Ольга не вернулась со смены. Софья, оставив Таню на соседку, побежала искать мать на заводе. Там ей выдали почти невесомый труп, похлопали по плечу и сказали:

– Сама понимаешь – война!

Софья похоронила мать, и поняла, что есть им с маленькой годовалой Таней почти нечего. Огород, конечно, спасал, но картошка закончилась уже давно. Софья спустилась в погреб и перерыла его весь, пытаясь найти материны безделушки. В дальнем углу наткнулась на шляпную коробку. В ней оказалась роскошная, когдато белая шляпа со страусиными перьями, украшенная шёлковыми ромашками. Небольшая корзинка, на которой выведено ещё дореволюционной вязью «Все на борьбу с чахоткой», пара кружевных перчаток и потёртый бархатный кисет. В нём лежало одно роскошное кольцо с бриллиантами.

Софья примерила кольцо, полюбовалась блеском камней, отблеском бриллиантовых зайчиков, разбежавшихся по погребу от свечи. Увидела свои обломанные ногти, чёрные от земли руки и заплакала.

Вытащила коробку наверх. Таня спала, тихо посапывая. Софья поправила одеялко, плотно задёрнула шторы и открыла шляпную коробку вновь.

Собрала чёрные вьющиеся волосы в узел и, кусая губы, примерила шляпу. В старом, коегде с облупившейся амальгамой зеркале она увидела свою мать, в тот день, когда та познакомилась с будущим мужем и отцом Софьи – Гришкой Слямзиным.

Кружевные, пожелтевшие от времени перчатки Софья не стала натягивать на разбитые работой руки, погладила и вздохнула. Красавица… Какой она была бы красавицей, если бы…

Она устроилась работать в госпиталь санитаркой. И практически перестала бывать дома. Таня жила с ней, в сестринской. С кормёжкой там было полегче.

После войны Софья не раз развязывала бархатный кисет, в раздумьях смотрела на кольцо и прятала обратно. Не время. Ещё будет повод расстаться с ним. Шляпу больше не доставала, чтобы не расстраиваться. Было – прошло, не вернуть. Не о чем и разговаривать. Но иногда, иногда рассказывала дочери о бабке и деде то, что ей когдато рассказывала мать.

В шестидесятом их развалюху с другими соседними снесли. Их выселили на окраину. Вырыли котлованы и стали строить дома. Софья, иногда сама не зная как, оказывалась у могилы своего дома. Ходила, сидела совершенно потерянная. Малюсенькую квартирку на окраине она так и не признала своим домом.

Таня, приходя после работы домой и не находя матери, приезжала к поповскому дому и забирала расстроенную мать.

Когда дома выросли наполовину, Ольга решительно взяла бриллиантовое кольцо, снесла в скупку и оплатила первый взнос за однокомнатную квартиру в недостроенном ещё доме. Дочери не сказала.

А потом на свадьбу дочери подарила ордер на квартиру. Именно в тот дом, где стояла их развалюха.

Гришка Слямзин

Гришка Слямзин был бабник и вор. Да не просто вор, а конокрад. Хуже уж ничего и быть не могло в глазах почтенной пермской публики, но было. Гришка был красавец и цыган. Репутация – хуже некуда. И поэтому каждая девица на выданье мечтала оказаться у него в объятиях. И пойти с ним под венец. Дальше этого обычно девица ничего путнего придумать не могла. Могла представить выход из церкви (благо, что цыгане какие ни на есть, а христиане), под колокольный звон, ужас в глазах мамаши и дикую, судорожную зависть всех пермских девиц и молодух. Это заставляло биться сердце мечтательницы так громко, что маменька начинала давать успокоительные капли и зазывать в гости дохтура.