Те.

На последнем рубеже пришлось сдать пистолет.

— Здесь он вам не понадобится, — непреклонно сказал капитан. — А на обратном пути получите в полной сохранности.

И мы въехали на территорию усадьбы.

Я бывал и у Брежнева, и у Андропова, теперь вот здесь. Ранг Андрея Николаевича, конечно, пониже, но разницы никакой. Более всего усадьба напоминала чеховскую, ту, что он купил на литературные гонорары в возрасте тридцати двух лет. Нужно же человеку где-то жить, не так ли? Семья-то большая: мать, отец, сестра, братья — каждого обустрой, каждого пригрей, каждому ласковое слово найди.

Посмотрим, посмотрим, какие слова приготовлены для меня.

Сначала мы прошли в гостевой флигель. В нем и поселились бабушки с внучками. Вполне приличный флигель. Как мой дом в Сосновке. Не тесно, но и не потеряются среди жилплощади.

Ми и Фа на мне повисли. Выглядели бодрыми и веселыми, пережитое никак на них не сказалось. Бабушки, конечно, были потрясены, но не сказать, чтобы очень. Войну застали обе, бабушка Ка работала в госпитале, а бабушка Ни даже партизанила, о чем говорит крайне скупо. Повидали всякое. Но думали что всё, волнения позади. А оно воно как… И вздумай я рассказывать о своих видениях, в лучшем случае мне не поверят, сочтут, что Чижик того… подвинулся умом.

А в худшем случае — поверят. И что тогда? Жить, зная, что всё пойдёт прахом?

Поэтому я просто поздоровался и поблагодарил за спасение.

Тут и обед подоспел. Простой обед, ничего необычного. Но этого и хотелось.

— Андрей Николаевич будет вечером, — сказала бабушка Ни.

Вечером, так вечером. Хотя сейчас, по январскому времени, вечереет рано, но, чую, у Стельбова вечер начинается к программе «Время». Государственный человек.

И меня потянуло в сон. То ли от свежего деревенского воздуха, то ли от сытного обеда, то ли остатки седативных продолжали действовать.

Противиться желанию я не стал.

Спал без снов. То есть они, может, и были, но исчезли, стоило мне встать с дивана.

Вышел из комнатки. Чаю бы, если нет боржома.

Чай нашелся.

— Чижик, ты, наверное, не знаешь… — начала было Лиса.

— Хорошо начала, продолжай.

— Недавно, ну вот совсем-совсем недавно, реформа была. Даже не реформа, а так… вроде.

— Русского языка?

— Почему русского языка? Нет, реформа сберегательных касс.

— В чем же она заключалась?

И Лиса мне рассказала. Во-первых, отныне один человек — одна сберкнижка. Во-вторых, предельная сумма — двенадцать тысяч на человека. Всё, что сверху — заморожено впредь до особого распоряжения. В-третьих, законодательно ужесточена ответственность за спекуляцию. В-четвертых, будут приняты меры по дальнейшему увеличению выпуска товаров повышенного спроса.

Я выслушал это, неприлично зевая. Еще дня три буду под остаточным воздействием седативных.

— Ты, Чижик, понял, что это означает?

— Чего же не понять. Рубль не деньги, рубль бумажка, экономить тяжкий грех, как написал Владимир Семенович, для вас просто Володя.

— А что это означает для тебя?

— Для меня? Ничего, — и я опять зевнул.

— Но у тебя же этих книжек…

— Будет одна, только и всего. Меньше хлопот.

— Ты же теряешь…

— Потерять можно лишь то, что имеешь. А эти деньги на книжках были фикцией. Что я мог на них купить? На сотни тысяч? Да ничего, собственно, не мог. Сотню тысяч калош? На что они мне. На автомобиль двенадцати тысяч хватит, даже на «Волгу», предел мечтаний советского человека, а остальное у нас непродажное. Хочу я, к примеру, купить Замок каборановский, да кто ж его мне продаст?

— Это ты, Чижик, хватил — Замок. Денег у тебя таких нет.

— Балансовая стоимость Замка — двести сорок тысяч с копейками. Такие деньги у меня есть. Вернее, были.

— Но зачем тебе Замок?

— Незачем, согласен. Следовательно, и деньги тоже не нужны. Двенадцати тысяч нам на первое время хватит, а там мы что-нибудь ещё заработаем.

Девочки облегченно вздохнули:

— Мы думали, ты расстроишься.

— Я расстроен. Но не очень.

— И помни, что те деньги, что ты снял накануне, в полной сохранности.

— Мы сняли, — уточнил я.

— Мы.

Распространяться на эту тему не стали. Если кто-то нас слушает, зачем ему лишние печали?

А потом приехал Стельбов.

И меня позвали к нему.

Одного.

10 января 1979 года, среда

Человек и его место

Стельбова я знаю давно. С тех пор, как его назначили первым секретарем обкома нашей области. Ну, как знал, просто был знаком. Обкомовская дача граничит с дачей дедушки, его дочь училась со мной в одном классе, как не познакомиться. Но это, конечно, было знакомство орла и чижика, даже птенца чижика. В ответ на мой «добрыдень» при встрече в дачном поселке, он иногда дарил меня благосклонным кивком, а иногда, погруженный в государственные думы, не замечал вовсе. Я не обижался. Ну, почти. Понимал: управлять областью непросто, требуется полная самоотдача, где уж всяких птенцов замечать.