Она поняла; Гарри почувствовал, как она старается. Пока она не передумала, он сказал:

— Нож!

Картинка взорвалась в его мозгу жгучей смесью крови и дымящейся кислоты. Кровь вызывала в нем ярость, а кислота выжигала в мозгу рисунок, который запечатлевался навсегда.

Гарри качнуло от волны ужаса, испытанного ею. Он бы не устоял, если бы был на ногах. Это был физический шок, хотя он и длился долю секунды.

Когда это закончилось, и она перестала всхлипывать, он спросил:

— Ты в порядке?

— Нет... да.

— Лицо! — выпалил Гарри.

— Лицо?

— Его лицо, — попытался он еще раз.

И перед внутренним взглядом некроскопа промелькнуло лицо — багровое, перекошенное, с похотливым ртом и глазами, в которых полыхал огонь безумия. Но уже не так быстро — некроскоп успел запомнить его. Она больше не всхлипывала. Она хотела помочь, хотела возмездия.

— Где?

Автостоянка? Придорожный ресторан? Тьма, прорезываемая вспышками света. Поток легковых машин и грузовиков в три ряда. Фары слепят на мгновение. “Дворники” на лобовом стекле: влево-вправо, влево-вправо, влево... Но ощущения боли нет. Это случилось не здесь, решил Гарри, здесь все только началось, возможно, здесь она встретила его. — Он подвез тебя?

Размытое дождем изображение льдисто-голубого фона с белыми буквами, нарисованными или наклеенными... “МОРО” или “МОТО”? И еще много колес, удушливый выхлоп автомобильных глушителей. Так это запечатлелось у нее в сознании. Грузовик? Большая фура? Или прицеп?

— Пенни, — сказал Гарри. — Я должен это сделать. Вспомни! Но мне нужно не то место, где ты его встретила, а где все случилось...

Лед. Жгучий холод. Темнота. Все вибрирует, трясется, и мертвые туши висят на крюках. Гарри пытался сфокусировать изображение, но все было нечетким, все, кроме ее чувств: шок и неприятие того, что это случилась именно с ней.

Она начала опять всхлипывать от ужаса, и Гарри понял, что скоро придется прекратить разговор. Невозможно заставлять ее так страдать. Но он знал, что не должен поддаваться жалости.

— Смерть! — выпалил он, сам себя ненавидя. Это опять была сцена с ножом, вся — с начала и до конца, и Гарри чувствовал, что теряет ее, ощутил, как она уходит. Но он успел сказать: — А потом?

О Боже, он не хотел, не хотел знать! Пенни Сандерсон кричала, кричала, кричала... Некроскоп выяснил все. Но он не был рад этому.

Гарри пробыл с ней еще полчаса; он успокаивал и утешал ее, как умел. В разговоре всплыли еще какие-то подробности: для полиции хватило бы. Когда он собрался уходить, Пенни взяла с него обещание навестить ее снова. Она недолго пробыла за чертой, но успела понять, что смерть — это одиночество.

Некроскоп был на пределе, его мутило: от жизни, от смерти — от всего. Перед тем как уйти, он спросил, не позволит ли Пенни взглянуть на нее. И она ответила, что ей было бы все равно, она бы и не заметила, если бы это был кто-либо еще. Но Гарри — другое дело, его она ощущала, ведь он некроскоп... Она была всего лишь застенчивой девчушкой.

— Что ты, — ответил он, — я же не любитель подсматривать.

— Если бы я была... если бы он не... Если бы мое тело не было осквернено, я бы, наверное, не возражала, — пробормотала она.

— Пенни, ты прелесть, — сказал Гарри. — А я... Что я могу сказать после всего этого? Я всего лишь мужчина. Но сейчас, не хочу тебя обидеть, меня волнует не это. Я должен посмотреть именно потому, что ты осквернена. Мне нужно сильно разозлиться, и я знаю, что, увидев, что он с тобой сделал, я очень сильно разозлюсь.

— Тогда мне нужно всего лишь представить, что ты мой врач.

Гарри осторожно снял пластиковое покрывало с ее бледного юного тела, посмотрел на него и трясущимися руками снова накрыл.

— Так страшно? — Она еле сдерживала рыдания. — Мама всегда говорила, что я могла бы быть фотомоделью.

— Конечно, ты могла бы, — кивнул он, — ты была очень красивой.

— А теперь нет? — Всплеск ее отчаяния достиг некроскопа. Пенни помолчала, а потом спросила: — Ты разозлился, Гарри?

Чувствуя, как рычание рвется у него из глотки, он ответил:

— Да, Пенни. Да, я разозлился.

И бросился к выходу.

Дарси Кларк был тут, за дверью. Он ждал вместе с человеком в штатском. Гарри закрыл за собой дверь и прислонился к стене.

— Я оставил ее лицо открытым, — сказал он и, посмотрев на полицейского, добавил: — Так и оставьте.

Тот поднял бровь и безразлично пожал плечами.

— Мне-то что? — буркнул он без всякого сочувствия, гнусавя, как житель Глазго. — Ведь я их не касаюсь, шеф. Но их, мертвяков, всегда накрывают...