Мне приходится опустить подбородок, чтобы спрятать улыбку. Генеральный хряк. Лучше и не скажешь.

*******

— Ну, что, заработала бибика? — Жданов возвращает в карман телефон, по которому он разговаривал все время, пока молчаливый Михаил подкуривал клеммы на моей Фиесте.

— Заработала, — скромно резюмирую я. — Спасибо вам большое. И вам, Михаил.

Водитель, не глядя на меня, кивает, молча обходит мою машину и также молча укладывает в багажник провода.

— Не стоило, — пытаюсь возражать я, растерянно глядя на полиграфического магната. — Вы же за них заплатили.

— А тебе когда мужик бриллианты дарит, ты, очевидно, в обморок грохаешься? — фыркает он. — Прямо вымирающий экземпляр у нас тут. Смущающийся инженер с навыками стряпухи. Ладно, поезжай давай. И крестик себе на руке нарисуй, чтобы фары не забыть выключить.

Всю дорогу до дома я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Все-таки удивительный он мужчина.

— Такая ты серьезная, Лю-ю-б, — Лева тянется через стол и накрывает мою руку своей. — Покажи мне свою красивую улыбку, а?

Я опускаю глаза и разглядываю его ладонь. Ну хорошая же, и даже не потеет. Пальцы ухоженные, в меру мужественные, длинные, перстней в самоцветах на них нет. Тогда почему мне хочется спрятать руку под стол? Вроде месяц встречаемся, и Лева мне нравится, да и Ника его одобряет. Может быть, дело в этом его «Лю-ю-юб»?

Чтобы не выглядеть унылой букой и не портить свидание, я все же ему улыбаюсь и возвращаю внимание к салату. В понедельник, что ли, после работы на массаж пойти? Вчера так и не удалось.

— У меня билеты на джазовый концерт есть на четверг, — снова подает голос Лева. — Пойдем, а, Лю-ю-б? Только представь: саксофон, ты, я и шампанское.

Вообще, я люблю джаз. Да и шампанское, чего греха таить, тоже люблю, но что-то в этом сочетании заставляет меня подбирать причины, по которым я откажусь.

— Не могу обещать, Лева. На работе завал, генеральный зверствует с новыми требованиями к производству…

— Такая женщина, как ты, не должна работать, — нежно перебивает Лева.

Такая, как я? Не должна работать? Я хочу работать. И моя работа мне очень нравится.

— Ты создана для любви, — незамедлительно следует пояснение.

Достаточно расплывчато. И что это значит: создана для любви? Если это понятие включает в себя сидение дома и оттачивание кулинарных навыков во благо мужскому желудку — тут я очень против.

Да что ж такое со мной происходит? Мужчина старается, комплиментами и приглашениями меня задаривает, а я подвохи в его словах выискиваю.

— В среду созвонимся, Лев, хорошо? Там решим.

Его ладонь снова накрывает мою, как сачок — зазевавшуюся бабочку.

— Л-ю-юб, а ко мне поехали, а? Будем пить двухлетнюю гарначу (сорт испанского вина-прим. автора), закусывать козьим сыром и смотреть шедевры Педро Альмодовара.

Не люблю я Альмодовара. И фон Триера тоже.

— Вы гляньте, кто у нас тут чаевничает, — раздается над нами знакомый голос, от которого я невольно вздрагиваю. — Инженер Люба собственной персоной.

Головы мы с Левой поднимаем одновременно. Сегодня Жданов без пиджака, в голубой рубашке и брюках. Вот у кого нашему генеральному нужно поучиться умению поддерживать форму. Полиграфический магнат либо очень хорошо подбирает одежду, либо у него действительно нет живота, что для его возраста почти удивительно.

— Здравствуйте, Игорь Вячеславович. Неожиданно вас здесь увидеть.

— А мне-то как неожиданно. Только вчера тебя по МКАДу катал, а на следующий день в своей любимой закусочной встречаю. Да еще и не одну.

Ждановский взгляд падает на застывшего Леву, и я тогда я вспоминаю о манерах и решаю их представить:

— Лев, это Игорь Вячеславович Жданов. Мы знакомы по работе. Игорь Вячеславович, это Лев Яковлевич Зильберштейн, мой друг.

— Зильберштейн? — скептически фыркает Жданов. — Я бы с такой фамилией не рискнул с ним по ресторанам ходить. Максимум в Филях белок кормить сухарями.

Я мысленно охаю. Какой же он маститый шовинист. Невероятно.

С беспокойством смотрю на Леву, но он, очевидно, не до конца проникся сутью националистического плевка, потому что все еще пытается улыбаться.