И я снова смог вернуться к карте. По моему «Роллексу», все это заняло двадцать минут. Мы шли прямо по ветру, по показаниям «Декки». Милю прошли со скоростью три узла. Значит, оставалось пройти две мили до пятнадцатиметрового контура. Я стащил с полки над столиком справочник и занялся страницей, где обозначено время прилива и отлива. Сейчас был прилив. Он нес нас на север, возможно, со скоростью в три четверти узла.

Килевая качка сменилась перекатыванием. Судно барахталось на месте. Я бросился к штурвалу, подождал, пока рев ветра накатится на капитанскую рубку, и положил штурвал право руля на 45 градусов по правому борту. Судно выровнялось. Я вернулся обратно к столику.

Ну, это чепуха для морской школы. Прилив, идущий в северном направлении со скоростью в три четверти узла. Нормальная скорость судна, предположим, три узла Надо проложить курс. Освободиться от прилива, построив на приборе соответствующие кривые, три маленьких стрелки-указателя. Другой конец кривых должен выйти на разрыв между островами. Проложить векторы. Измерить угол. Точно идти по курсу...

Ветер и дождь вдруг ворвались внутрь. Кажется, не выдержало сверхпрочное стекло. Мой желудок подскочил от страха к горлу. А потом я увидел, что окна целы, а сорвало дверь в капитанскую рубку, ту самую, в которую били кувалдой. Я захохотал, я хохотал так громко, чтобы слышать себя сквозь грохот ветра и моря. При своих трех узлах, при носе, прыгающем к черному небу, при ветре, хлещущем по ржавой белой башне надводных построек, «Мариус Б» дрейфовал и барахтался, продолжая идти в направлении скал.

Я старался держать компас между 280 и 300 градусами, что соответствовало тому курсу, который был мне нужен, чтобы уклониться от прилива. Еще десяток градусов в каждую из сторон было бы лучше, чем мне удавалось сделать, поскольку курс судна отклонялся градусов по тридцать в каждую сторону. Когда судно перекатывалось, его возвращение в нормальное положение происходило с угрожающей медлительностью. Я никогда прежде не управлял большим судном, не говоря уже о сухогрузе, битком набитом ядом и плывущем кормой к подветренной стороне берега при штормовом девятибалльном ветре. И мне казалось, что судно ведет себя так, как будто в трюме у него уже полно воды.

А я знал, что происходит, когда в трюм попадает вода. Это было в точности то же самое, что происходило с яликами на водохранилищах в годы моей молодости. Пара дюймов воды — это не проблема, когда судно находится на ровном киле. Но когда оно кренится на один борт, уступая колыханию трюмной воды, вы хлебаете здоровенный глоток этого дерьма и переворачиваетесь.

Возможно, дно и было самым лучшим местом для «Мариуса Б»: глубокая вода, вне досягаемости сокрушительных ударов и натиска волн. Осталось только дождаться водолазов.

За кормой с грохотом взлетел фонтан воды. Теперь уже было слишком поздно. Слишком мелко. Если судно затонет здесь, волны разотрут его на дне в металлические опилки и распространят тонны грязных отходов по берегам Ская и дальше. Я стиснул зубы и прижал плечо к штурвалу.

Дождь, кажется, ослабевал. В направлении открытого моря черная крыша туч поднялась и раскололась, открывая продолговатые полосы более светлого неба. Но волны теперь сделались крутыми, пустотелыми, их верхушки завивались, готовые разбиться вдребезги.

Я выровнял судно и решился высунуть голову из капитанской рубки, благо дверь зияла пустотой. Сорванную дверцу давно куда-то унесло. Ветер попытался сорвать мою голову. Я уперся плечами в косяк.

В четырехстах ярдах от кормы, по правому борту, море превратилось в котел кипящей белизны. Там виднелся какой-то темный горб, который, возможно, был островом. Потоки белой воды бились о него, откатывались назад, снова взлетали вверх и разбивались вдребезги. Прямо за кормой, по линии нашего дрейфа, море было темнее. Из открытого моря всегда трудно различить, как разбивается волна. В более темном месте они, кажется, и разбиваются меньше. Конечно, никакого острова там не было. Надежда растеклась по моим жилам, словно виски. Судно стало отклоняться от курса. Я поплелся обратно, к своему рабству у штурвала.

Мы теперь проходили над первой из этих отмелей, под нами было футов двадцать воды, плюс еще прилив, возможно, футов шесть. Днище «Мариуса Б» должно было касаться грунта. И все, что мне оставалось сделать, — это держать судно прямо. И оно проскочило.

Все, что мне оставалось сделать...

А впереди начала вздыбливаться большая волна. Необычно большая волна. Она была вдвое больше, чем все остальные, так что даже ветер присмирел. Ее гребень вздымался и трепетал. Нос судна начал приподниматься на волне. Он задирался все выше и выше. Где-то внизу что-то вырывалось на свободу, скользя и круша. На волне вырос серый гребень, он торчал на ее верхушке, словно карниз. Нос судна напрягся, чтобы встретить волну. На какой-то промежуток времени мир перестал двигаться и как бы повис на волоске.

И волна разбилась.

Что-то ударило меня в предплечье, словно кувалдой. Меня бросило на пол капитанской рубки, который внезапно превратился в пропасть. Моя голова глухо ударилась обо что-то. Неуклюже растянувшись на полу, я наблюдал, как нос «Мариуса Б» встал вертикально, а волна завилась и этак небрежно обрушила вниз с верхушки своего серого склона водяной занавес весом в миллион тонн. Палуба исчезла под бурлящим белым потоком. А волна поволокла судно вверх, развернула и швырнула носом вперед.