На родину вернулся, увидел Ю, и такими эмоциями растащило нутро, что мертвый бы взвыл. Мобилизовав весь свой военный потенциал, режим танка включил. Попер на Заю со всей дури. А она… Дрожала, но держалась упорно. Злила, безусловно. До безумия накручивала. До свирепого отчаяния доводила. И восхищала, блядь. Возбуждала. Такие мысли порождала, что самому от себя жутко становилось. Не знаю, как в первый же визит поперек стола не разложил.

Ждал, чтобы взорвалась.

Да, именно этого ждал.

Но Юния, мать ее, держалась.

Маленькая, изящная, хрупкая. Глаза – океаны боли. Хрен знает, что за эти годы пережила. Невидимыми волнами от нее ко мне внушительные флюиды идут: тоска, нежность, страсть. Но при этом остается Одуван несгибаемой, словно стрела громоотвода.

Чего добивается? Что ей, сука, нужно?!

Чем дольше сопротивляется, тем круче набирает градусы мое и без того нездоровое желание ее подчинить. Казалось, куда, блядь?! Я становлюсь не просто одержимым. Я дохожу до крайней стадии буйства, после которой невозможен возврат в нормальную жизнь.

Увидев ее план оптимизации, за голову берусь.

Это что, мать вашу? Очередной плевок мне в рожу? Похер на последствия, лишь бы показать, как имела меня в виду?

К такому отношению я не привык. От кого бы то ни было. От Ю, сука, особенно. Это против моей природы. Я жажду ее подавить. Любыми путями.

Зая, меня, блядь, такие черти ломали… И ни один не сломил.

Откупориваю бутылку. Прикладываюсь к бухлу.

Что с ней делать? Как поступить?

Под титаном окисление, жжение, боль. Адская ломка.

А Ю мне бумажки, сука, в харю.

Все равно ей. Все равно!

– А если отбросить работу, Ю… Если я тебя сейчас трахну? Тебе будет все равно?

Крышу срывает. Под самый, сука, фундамент сносит.

Тряпки на Юнии рву. И теряюсь.

Увидев голую грудь, плыву как пацан.

Лучшая.

Вот просто лучшая, и все тут. Неповторимая. Незаменимая. И я, блядь, если вы не поняли, совсем не о сиськах. Просто их исключительный вид отбрасывает туда, где за невозможностью быть вместе осталась часть меня и часть моей Ю.

Не забывал ничего. Но именно сейчас сокрушает понимание того, как это – быть с ней.

Я это чувствую. Проживаю в реале.

Она, видимо, тоже.

– Ян… Ян… Ян… Ян… – повторяет, словно воздух хватает.

И все равно задыхается. А я с ней. Я с ней.

Контуженный первичными эмоциями, не двигаюсь. Просто смотрю на Ю. Вбираю все, что дает.

И она… Посылает меня, сука, на хрен.

Забыла свое законное место? Я тебя на него с удовольствием, мать твою, верну.

Хочу, чтобы опустилась передо мной на колени и взяла в рот. Чтобы подчинялась и сосала. Чтобы, блядь, ласкала и сама от этого улетала.

Но Ю… Моя чертова маленькая Ю.

– Со мной так нельзя! – кричит.

– А как с тобой можно? Как можно быть с тобой?

Готов платить любую цену.

Она это понимает. Сразу жизнью берет.

– Я люблю тебя!

Это выстрел из гаубицы. Ядерным снарядом мне в грудь. Дыра во всю ширь. Порыв один: прижать Юнию так крепко к себе, чтобы затиснуть ею эту рану. Остановить кровь, ослабить пульсацию, остановить сумасшедший поток боли.

Вырванный из вскрытого нутра звериный рык ломается и переходит в мучительный стон. Мощнейший перекат дрожи по раздутым от напряжения мышцам.

Так больно… Так, сука, больно!

Вся моя жизнь – испытания. Но сейчас случай особый, будто контрольная проверка на прочность.

Передо мной хрупкая женщина… А сила поражения – как заключение в биографии. По всем годам. По всем, мать вашу, событиям в них. С накопленной силой. Лютым зарядом.

Насмерть же. Насмерть.

Но Ю, конечно, не покажу.

– Больно? Не очень?

– Терпимо.

Господи, дай силы… Еще дай… Еще…

Ведь выползает моя Зая. Пока я живу своей болью, касается пальцами, губами, языком… Проявляя забытую и такую, мать вашу, необходимую нежность обнимает.

– Ян… Ян… Я-я-ян… – даже это слышу.

Зая.

Она. Конечно, она.

Моя.

Хорошо, что у меня от боли онемело все тело. На сниженной чувствительности с трудом, но вывожу. Если бы был полностью здоров, разорвало бы от этого душеебательного счастья на куски.