Ламберг же все еще стоял, изогнувшись, держа одну руку на столе, другую за спиной. Очевидно, таким способом он решил избежать выбора, сесть или стоять: перед королевой ему не дозволялось садиться, а перед принцессой, наоборот, нарушением этикета со стороны императорского посланника было бы стоять, когда она сидит. Так как он от имени императора не признавал в Лиз королеву, последовательность требовала сесть — но это было бы грубейшим оскорблением, которого он избегал из вежливости, а также потому, что не знал, что она могла предложить и чем угрожать.

— Нижайше прошу прощения, один вопрос.

Внезапно его манера речи стала ей столь же неприятна, как его австрийское произношение.

— Как прекрасно известно вашему высочеству, сейчас здесь проходит конгресс посланников. С начала переговоров ни один правитель не появлялся в Мюнстере и Оснабрюке собственной персоной. Как покорный слуга вашего высочества ни счастлив приветствовать ваше высочество в своем скромном прибежище, он не может скрыть опасения, — тут Ламберг вздохнул, будто произнесение этих слов повергало его в крайнюю печаль, — … что вашему высочеству не подобает здесь находиться.

— То есть Он полагает, что нам также следовало отправить посланника.

Ламберг снова улыбнулся. Она знала, что он думает, и знала, что он знает, что она это знает: ты — никто, ты живешь в жалком домишке, ты по уши в долгах, не тебе отправлять посланников на конгрессы.

— Меня здесь вовсе нет, — сказала Лиз. — Так нам будет удобнее беседовать, не правда ли? Он может представить себе, что беседует сам с собой. Он мысленно говорит, а я в его мыслях отвечаю.

Она почувствовала нечто неожиданное. Так долго готовилась, размышляла, боялась этой встречи, а сейчас, когда она случилась, происходило странное: она ей наслаждалась! Столько лет она провела в маленьком доме, вдали от важных людей и важных событий — и вот наконец снова оказалась будто на сцене, окруженная золотом, серебром и коврами, ведя с умным человеком беседу, в которой играло роль каждое слово.

— Мы все знаем, что Пфальц остается камнем преткновения, — сказала она. — Равно как и титул курфюрста пфальцского, которым обладал мой покойный муж.

Он тихо рассмеялся.

Это ее смутило. Но именно этого он и хотел добиться, и именно поэтому нельзя было дать сбить себя с толку.

— Курфюрсты империи, — продолжила она, — не потерпят, чтобы баварские Виттельсбахи сохранили титул, коего император неправомерно лишил моего мужа. «Если цезарь по своему произволу поступает так с одним из нас, — скажут они, — то может поступить и с другими». Если же мы…

— Нижайше прошу прощения, но они давно смирились с этим решением. Покойный супруг вашего высочества находится под имперской опалой, равно как и ваше высочество, что, кстати, в любом ином месте обязало бы меня незамедлительно взять ваше высочество под стражу.

— Именно поэтому мы и посетили Его здесь, а не в любом ином месте.

— Нижайше прошу прощения…

— Прощаю, но сперва Он меня выслушает. Герцог баварский, называющий себя курфюрстом, без всякого на то права носит титул моего мужа. Император не имеет права лишать курфюрста его законного титула. Император не выбирает курфюрстов; курфюрсты выбирают императора. Однако мы понимаем создавшееся положение. Император в долгу у Баварии, которая держит в кулаке католические сословия. Поэтому мы готовы сделать предложение. Мы коронованы богемской короной, и она…

— Нижайше прошу прощения, но всего лишь на одну зиму тридцать лет…

— … перейдет моему сыну.

— Корона Богемии не наследуется. Будь это иначе, богемские сословия не могли бы предложить трон пфальцграфу Фридриху, супругу вашего высочества. Само принятие им короны свидетельствует о его понимании того, что сын вашего высочества не сможет предъявить на нее прав.

— Можно считать и так. Но нужно ли? Англия может смотреть на дело иначе. Если мой сын предъявит претензии, Англия его поддержит.

— В Англии идет гражданская война.

— Да, и если парламент лишит моего брата английской короны, то эту корону предложат моему сыну.

— Это весьма маловероятно.

Снаружи оглушительно загудели тромбоны. Жестяной звук все нарастал, потом повис в воздухе и постепенно заглох. Лиз вопросительно подняла брови.

— Лонгвиль, мой французский коллега, — пояснил Ламберг. — Его тромбонисты трубят здравницу, когда он садится за обед. Каждый день. У него с собой шестьсот человек свиты. Четверо портретистов постоянно его рисуют. Трое скульпторов режут по дереву его бюсты. Что он со всеми ними делает — государственная тайна.

— Он спрашивал коллегу?

— Мы не уполномочены беседовать.

— Это не осложняет переговоры?

— Мы здесь не как друзья, и не намерены таковыми становиться. Между нами выступает посредником посланник Ватикана, так же как посланник Венеции посредничает между мной и протестантами, ибо посланник Ватикана, в свою очередь, не уполномочен вести переговоры с протестантской стороной. Сейчас же, увы, я вынужден проститься с вами, мадам. Честь, оказанная мне этим разговором, столь же велика, как незаслуженна, однако моего внимания требуют срочные дела.