— Ты нам дашь поесть?

— Не дам! Вам ам-ам ни крошки не дам!

Пирмин хихикает, мотает головой, потом садится у костра.

— Ни крошки, ни вошки, ни блошки, ни мошки! И не шумите слишком, по лесу ходят наемники. Они сейчас пьяны в стельку и злы наверняка, под Нюрнбергом крестьяне им дали отпор. Если нас заметят, плохо нам придется.

Мгновение дети колеблются, они действительно очень устали. Но ведь ради этого они здесь, ради этого они пошли с Пирмином — чтобы перед ним выступать, чтобы учиться.

Сперва мальчик встает на канат. Он натягивает его невысоко, хотя падать уже перестал, — никогда не знаешь, что выкинет Пирмин: вдруг бросит в него что-нибудь или дернет за канат. Делает несколько осторожных шагов, чтобы прочувствовать, насколько туго натянут канат, которого почти не видно в сумерках, потом идет увереннее, быстрее, потом бежит на месте. Подпрыгивает, поворачивается в воздухе, приземляется на канат и идет задом наперед до конца. Возвращается к середине, нагибается вперед, и вот он идет на руках, добирается так до другого конца, делает сальто в воздухе, приземляется на ноги, пару секунд машет руками, ищет равновесие, находит, кланяется. Спрыгивает на землю.

Неле восторженно хлопает в ладоши.

Пирмин сплевывает.

Финал — дрянь.

Мальчик нагибается, подбирает камень, подбрасывает, ловит не глядя, снова подбрасывает. Пока камень еще в воздухе, он поднимает и подбрасывает еще один, ловит первый, подбрасывает, молниеносно подбирает третий, ловит второй, снова подбрасывает его и вслед за ним третий, ловит и подбрасывает первый, опускается на колени за четвертым. В конце концов вокруг его головы летают пять камней, вверх-вниз в вечернем свете. Неле задерживает дыхание. Пирмин не шевелится, смотрит, глаза сощурены в щелки.

Сложность в том, что камни разной формы, и весят тоже по-разному. Рука должна подстроиться под каждый, каждый ловить немного иначе, подбрасывать тяжелые сильнее, легкие слабее, чтобы все летели одинаково быстро и описывали одинаковый полукруг. Этого никак не добиться без долгих упражнений. И даже с долгими упражнениями этого не добиться, если не забыть, что это ты сам кидаешь камни. Надо поверить, что просто смотришь, как они летают. Если слишком погрузиться в их полет, запутаешься, а если думать о том, что делаешь, выбьешься из ритма, и пиши пропало.

Еще некоторое время получается. Он не думает, не погружается, смотрит вверх и видит камни над собой. Видит последний отсвет темнеющего неба меж листьев, чувствует капли у себя на лбу и на губах, слышит треск костра, но вот он уже понимает, что долго не продержится, что сейчас все смешается — и, чтобы это не успело случиться, он швыряет первый камень себе за спину в кусты, потом второй, третий, четвертый и, наконец, последний, а потом изумленно рассматривает собственные пустые ладони: куда все подевалось? Изображая всем лицом недоумение, раскланивается.

Неле снова аплодирует, Пирмин делает пренебрежительный жест — но по тому, что он не ругается, мальчик понимает, что получилось хорошо. Конечно, он жонглировал бы лучше, если бы Пирмин одолжил ему свои мячи. Их шесть штук, из плотной кожи, гладкие, хорошо лежат в руке, и все разных цветов, так что превращаются в переливающуюся пеструю ленту, если запустить их в воздух вихрем. Пирмин хранит их в джутовом мешке, который носит через плечо и не позволяет детям трогать: «Только посмейте, только протяните лапы, все пальцы пообломаю». Мальчик видел, как Пирмин жонглирует на рыночной площади; очень искусно, но не так резво, как, верно, умел раньше, и, если присмотреться, видно, что от пристрастия к крепкому пиву он начал терять чувство равновесия. Его мячами мальчик, наверное, уже сейчас смог бы жонглировать лучше, чем он сам. И как раз поэтому Пирмин никогда не даст ему к ним прикоснуться.

Теперь на очереди спектакль. Мальчик кивает Неле, она подбегает к нему и принимается рассказывать: «Вот сошлись две армии перед золотой Прагой, трубы гремят, латы сверкают, и к своей армии выходит преисполненный храбрости юный король со своей английской супругой. Но для генералов императора нет ничего святого, вот они бьют в барабаны, слышите? Горе, горе всем добрым христианам».

Дети играют роль за ролью, меняют тон, голос и язык, а так как не знают ни чешского, ни французского, ни латыни, то выдумывают на ходу восхитительную тарабарщину. Мальчик становится генералом императора, повелевает войсками, слышит рев пушек за спиной, видит, как в него целятся богемские мушкеты, слышит команду отступать, но не повинуется: кто отступает, тот не побеждает! Он движется вперед, опасность велика, но с ним удача, мушкетеры отступают под натиском его храброго полка, звучат победные фанфары, он слышит их яснее льющего в лесу дождя, и вот он уже в золотом тронном зале императора. Его величество благодушно глядит на него, восседая на троне, и мягкой рукой возлагает на него орденскую ленту: «Сегодня вы спасли мое королевство, генералиссимус!» Он видит лица великих людей империи, наклоняет голову, и они почтительно кланяются. Тут к нему подходит благородная дама: «Позвольте молвить слово, исполните мою просьбу». И он спокойно отвечает: «В чем бы она ни заключилась, и пусть она стоит мне жизни, я исполню ее, ведь я люблю вас». «Я знаю, благородный господин, — отвечает она, — но забудьте о любви. Слушайте же. Я желаю, чтобы вы…»

Что-то бьет его по голове; искры летят, ноги подгибаются, мальчик не сразу понимает: это Пирмин чем-то кинул в него. Он ощупывает голову, наклоняется, вот он, камень. Не в первый раз его впечатляет меткость Пирмина.

— Ах вы крысы, — говорит Пирмин. — Бездари. Думаете, кто-то захочет на это смотреть? Думаете, кому-то охота глазеть, как сопляки играются? Вы для своего удовольствия это делаете? Тогда возвращайтесь к мамочке и папочке, ежели их еще не всех пожгли. Или для зрителей? Тогда работайте! История паршивая, играете паршиво — быстрее надо, больше чувства, больше шуток, всего больше! Репетировать надо!