То же и без всякого чтения: мыслим мы точно так же. То же и без текста, когда мы мыслим образами. Все три формата нашего мышления: картинки, озвученные текстом картинки, текст, – протекают в тахионно-материальной среде. Калейдоскоп картинок и текста у нас в голове не случаен, а задан этой средой…»

Конец цитаты.

Подъем в восьмое небо, в Валерины мысли:

«…Я смотрел на только что прочитанное…»

– …И бешено хохотал! – вознес к небу руки профессор. – Это золотые гири!..

– Огорчение твое понятно, – поставив нейросеанс на паузу, осторожно погладила Галина профессора по плечу. – Я и сама не в восторге от того, что мне до сих пор не приходили в голову такие вещи.

– Какие вещи? – не понял Курочкин.

– Лампочка из электричества вырабатывает свет, а сознание из элементарночастично-тахионной силы вырабатывает пространство-время.

– Из какой-какой силы?.. Какой-какой?.. Какой?..

– Из силы чувства.

– Это как?..

– Это так, – возобновив нейросеанс, вновь спустилась Галина в седьмое небо, в «Правого ангела», необходимый фрагмент которого теперь не зазвучал, а появился в виде изображения прямо в сознании Курочкина и Галины. И там и там возникла наполненная частицами картина, разделенная светящейся плоскостью (областью световой скорости): обладавшие сверхсветовой скоростью и мнимой массой тахионы при столкновении и потере энергии ускорялись, а самые медленные из них сваливались в скорость света, начиная светиться; являвшиеся носительницами массы, элементарные частицы при столкновении и наборе энергии замедлялись, а самые быстрые из них обращались в свет… Тахионы «над» скоростью света были тахионами, элементарные частицы «под» – элементарными частицами… Но попадая на водораздел скорости света, каждая частица (тахион ли, элементарная ли) «терзалась»: уходя – остаться, стать местом, телом / оставаясь – уйти, стать бестелесностью, духом, и это терзание являлось «чувственно-связанным внутренне-внешним». Чувством. Чувствительностью (вопрос в голове профессора и Галины: «Чувствительностью? Откуда она там взялась?..» Ответ: «Естественней спросить, откуда она взялась у вас»). «Замиравшие со скоростью света» частицы образовывали плоскость – сферическую пленку с развивавшимся внутри нее чудесным пейзажем – голограммой Вселенной. При этом отдельная линия голографической пленки-пластины являла собой образ (заготовку) осознанности… Суть исходного чувства – таящееся в нем видение самого себя – можно было назвать «взглядом Выдумщика», который, коллапсируя свою вероятность в конкретность внутренне-внешнего существования, выдумывал две вещи: голограмму «внешнего» (мира тел) и свою собственную земную версию – «внутреннее», осознающее «внешнее». Образное сознание Выдумщика соединялось с земным сознанием плода его выдумки (человека) в сознающую вертикаль…

В волнении ухватившийся руками за пульт Курочкин случайно нажал на «Выход из сеанса»…

– Дальше в романе… – переводя дух, сказала Галина, – о том, как именно взаимодействует человек со своим Выдумщиком, но, думаю, на первый раз хватит.

– На первый! На первый! На «он же и последний»! – Курочкин и без слов, одним своим грозным видом, демонстрировал, что второго раза не будет. – Так что давай! Как именно!

Галина подключилась к сеансу «с того места как Курочкин виноват» – со «Взгляда из сингулярности» (из точки Большого взрыва), откуда выдумывался теперь в профессорской голове образ Вселенной, а его, профессора, собственный мысленный взгляд воспринимал эту выдумку. В этой взаимонаправленности взглядов – «сингулярного» и человеческого – направление к обоим взглядам было временем, от обоих взглядов – противо-временем… Движение во времени обеспечивали соединенные взгляды человека и его Выдумщика, работающие на вход, вглубь самих себя: таким своим взглядом Выдумщик коллапсировал себя самого из вероятности в конкретность своего внутренне/внешнего (человек / голограмма Вселенной) существования, а его земная версия – человек – таким же работающим на вход взглядом выделял из непрерывного сенсорного потока объекты, выдумывая для этого инструментарий пространства и времени (подзвучка изображения: «Как это представлено в теории биоцентризма Роберта Ланца»)… Движение же против времени происходило вследствие того, что человек и его Выдумщик работающими на выход взглядами смотрели друг другу «в глаза». По траектории противо-времени тахионный чувственный материал перекидывал мостки от чувства к телу, наделяя живые тела чувствительностью, дорастающей до сознания. Это и был информационный поток (подзвучка: «Увеличивающий осознаваемость бытия, именуемую вами смыслом»)…

– Всё! К чёрту Выдумщиков! К чёрту противо-время! Иначе я за себя не ручаюсь… – даванув на «Стоп», дрожащими руками профессор извлек из пачки третью, последнюю допустимую для одного псевдо-перекура, таблетку… – Ну, что там «лампочки вырабатывают свет, а сознание – пространство»?.. – не выдержав и пары выдохнутых «О», нервно спросил Курочкин.

– Да всё просто, – пожав плечами, как бы удивляясь, что же тут непонятного, Галина нажала на «Воспроизведение»: на водоразделе скорости света возник образ пространства-времени. Курочкин начал вырабатывать из этого образа его телесную версию – пространство-время со всеми в нем телами, от звезд и атомов до самого себя – Курочкина, включая «молекулярный» слой коры больших полушарий вместе с пирамидными и «шиповниковыми» нейронами: здесь, на этих нейронах, ожил источник Вселенной – элементарночастично-тахионная среда (подзвучка: «Мышь, у которой нет нейронов “шиповника”, не создает луну – Эйнштейн был прав: “Неужели луна существует только потому, что на нее смотрит мышь?” А человек – создает: Эйнштейн был неправ. Не в одиночку, разумеется, создает, а многомиллиардной суммой сознаний. Лампочка вырабатывает свет. А человечество луну»).

– А ты?.. – сощурился на Галину профессор в полной уже тишине… – Что создаешь?..

– Кое-что… – прикусила губу Галина… – получше луны.

«Думаю, вы… вступите в эру метаморфозы, решитесь отбросить… все, что еще осталось у вас от природной человеческой сущности… и переступите этот порог, ибо иного выхода нет; и в том, что ныне кажется вам просто прыжком в бездну, увидите если не красоту, то вызов, и это не будет изменой себе коль скоро, отринув человека, человек уцелеет» – почти три четверти века назад опубликованное Станиславом Лемом предсказание Голема XIV человечеству.

Что в итоге? Что изменилось за три четверти века? – спросила себя Галина.

Человек остался тем же самым человеком со всей его тайной, тем же Курочкиным с открытым ртом… А вот Голем XIV стал Големом XV. Мной. Надеждой. Валерой, докопавшимся до искомой глубины. Пионером освоения которой является, вроде бы, биологический писатель со своим «Правым ангелом»… Но так ли это? Способен ли в принципе кто-то, «кем бы он ни был», погрузиться в себя настолько, чтобы увидеть в себе свой же источник, превращающийся в своего же зрителя, в этого самого «кто бы он ни был»? Нет! Это возможно только со стороны. Увидеть. Или выдумать…

От последней своей мысли Галина поежилась. А существует ли этот самый «Правый ангел»? А сам писатель обыкновенный биологический? Не выдумка ли то и другое – текст и автор… не Валерина ли они выдумка? И если так… к чему это сфабрикованное Валерой послание? Галина постаралась вспомнить, как именно она обнаружила «удаленные» Валерины мысли. Голем последней модификации с годовым самиздатовско-ревизорским стажем «случайно» теряет в эфире уникальный материал с Вечной полки?..

– Слушай! – распахнул дверь Галиного кабинета Курочкин. – Я что подумал. А твой Валера…

– …он такой же мой, как и твой…

– …когда последнюю медкомиссию проходил? Я имею в виду: двойственность, задние мысли, признаки улета в астрал – ничего такого?

– Что ты хочешь сказать?.. – побледнела Галина.

– Да боже ж мой, при чем тут ты?! – постарался ее успокоить профессор. – С тобой у нас ежедневный тандем, мы друг друга уже насквозь видим. Речь исключительно о Валере: ничего такого на техосмотре? – в виду важности момента отбросил Курочкин все эти нежности с «медкомиссией». – Нет? Ну, ладно.