«Уже бегу»

Чувствую, как по лицу ползет взгляд Тихона. Он комментирует:

— Че, жених… — хмыкает. — Написал?

— Некогда болтать. Я поужинала, — сунув тарелку в пакет, чтобы картошка не заветрилась, ставлю в холодильник. — Мне пора на работу. Вымоешь за собой тарелку и столовые приборы, пожалуйста.

— Кем работаешь? — бросает мне вдогонку.

Не отвечаю ничего. Пусть не пытается «подружиться». Это бесполезно. Я не вижу в нем ни друга, ни соседа приличного. Быстро схватив одежду, переодеваюсь в ванной.

Стучит по двери.

— Соседка, а у тебя утюг не найдется?

— Возьми тот, что стоит в квартире. В шкафу. На боковой полке. Осторожнее, это утюг хозяев квартиры, он капризный, там режим сбит на одно деление.

— Глаш… А может, ты погладишь? — спрашивает с надеждой. — Брюки и рубашку.

Так, стоп…

— Ты куда-то собрался?

— Ага. Я бы тебе рассказал, но мы же не обсуждаем личную жизнь.

Вот черт… Он гулять собрался! Торопливо наношу макияж.

— Когда вернешься?

— К утру, а что?

— А ты не мог бы… Там и остаться? — спрашиваю с надеждой.

Я все еще мечтаю остаться одна и выспаться спокойно.

— Остаться? С ночевкой у девушки, с которой тебя связывает приятный перепихончик? Глаша, если мужик ночует там, где трахается, тем самым он невербально подает сигналы: типа, эй, псс… тут кое-что большее намечается. Я такими сигналами семафорить не стану. Тем более, у меня есть квартира.

Вот черт…

— Так ты мне брюки погладишь? Экстренно, Глаш. Я завтра новый утюг куплю. Мне не сложно…

Если тебе утюг купить несложно, так, может, и заночуешь у той, что с тебя эти брюки снимет?!

— Только с одним условием.

— Какое?

— Мы сделаем расписание, чтобы не пересекаться. У меня ночная смена, завтра я хочу спать.

— Спи, разве я тебе мешать буду?

— Одна, Тихон. Если мы вынуждены быть соседями, то давай создадим удобства для двоих, а не только для тебя одного.

— Я творческий. Расписание — полная… херня…

Он отошел, но я услышала окончание:

— Из-под коня.

Херня из-под коня! Да как он с таким подходом в армии служил?

Наверное, часто сапогом по лицу красивому получал, и ему последние мозги отбили.

Получается, мне в соседи достался отбитый хам!

Ой, мама… Ой, как в деревню захотелось… В родную Камышовку…

Тем не менее, прятаться в ванной комнате все утро не выйдет. Придется покинуть помещение.

Осторожно выбираюсь, слушая отборную ругань.

— Ах ты падла… — бранится. — Глаша!

Я замираю на месте, побледнев от страха. Медленно крадусь в сторону прихожей, там есть большая металлическая ложка. На всякий случай. И еще стоит ароматизатор воздуха. Прысну в глаза…

— Глаша! — раздается ближе. — Ну будь ты другом, а? Одна рубашка уже испорчена. В какую сторону деление, а?

Слышится шум, Тихон бросается обратно.

— Да твою же мать… — бросается обратно. — Он еще и не стоит.

В воздухе пахнет паленым.

Пока Тихон, по всей видимости, собрался набрать воды для утюга, тот накренился и упал на рубашку, пропалив в ней большое пятно от подошвы.

— И у него подошва неустойчивая, — добавляю.

— Да я уже понял. Так ты поможешь?

— Я опаздываю. К тому же ты обзываешься.

— Когда?!

— Ты только недавно сказал. Ах ты падла, Глаша.

— Я сказал не так!

Хмурится, поднимает брови, возражая:

— Я сказал иначе. Ах ты, падла… — делает паузу, пояснив. — Это про утюг, под которым скурвилась рубашка. И только потом позвал тебя. Глаша!

— Хорошо, — отвечаю после небольших колебаний. — Но ты не забудь про посуду.

— И утюг, да-да, — кивает. — Давай, Глаш, живенько!

Он выуживает из большой сумки рубашку и натягивает, но та в плечах не сходится.

— Так… Другую возьму.

Со второй та же самая история. И с третьей.

Я начинаю нервничать, Тихон бранится. Видно, тоже спешит очень.

— Рубашка отменяется. Погладь мне футболку, — примеряет.

Футболка тоже в облипку.

— Под ней майку видно, — замечаю очевидный факт.

Я ничего такого в виду не имела, но Тихон лихо сбрасывает майку, оставшись без нее. Мускулы перекатываются под смуглой кожей. На правой стороне груди красуется крупная роза, только вместо основания цветка — череп. Красиво и немного жутко. С трудом отвожу взгляд от крепкой груди и скульптурного пресса. Уши начинают гореть.