Биргер. Бурятов встрепенулся и стал слушать. Громеко рассказывал про Биргера. Вот подходящий пример. Их лет человек. Тоже вот вместе с ними в баню ходил. Где-то трудился. Ездил на дачу поливать деревья. И вдруг оказывается, что он немец и едет в Германию на постоянное место жительства. Дело в том, что сначала туда уехал его сын, а потом вытянул Биргера с женой. Сейчас живут в Ганновере. Сын трудится где-то на автомобильной фирме. А Биргер на пенсии. Пенсия хорошая у него, живет — не тужит. Так-то вот. А ты, Николай Семеныч, говоришь — корни!

Потом говорили о том, насколько нужен в Германии немецкий нашему эмигранту. Биргеру вот он, оказывается, не нужен совсем, зачем немецкий Биргеру, Биргер сидит у себя дома и выходит только в магазин. А вот сын его уже вовсю стрекочет. Молодые вообще там легко приспосабливаются.

А ты-то сам, Всеволод Степанович? Ты сам-то немецкого не знаешь.

Почему не знаю? Там и изучил немножко, так, штрех-брех, — объясняться.

А как же ты лекции читал?

На английском. Английский я здесь выучил.

И так далее. Говорили еще о Биргере и об одном знакомом Громеко, у которого тот был в гостях. Говорили о магазинах, машинах, но уже чувствовалось, что Громеко иссякает. Он начал делать паузы и временами с вожделением поглядывать на двери парилки. Видать, привычка брала верх. Наконец, он замолк надолго, и Бурятов с Кривицким воспользовались этой паузой, чтобы пойти попариться.

Зайдя в парилку, Кривицкий сразу же полез на свое любимое место, под самый потолок. Бурятов этого делать не стал. Он присел возле самой двери. Разговаривать ему не хотелось, и Кривицкий будто бы понял его: слышно было, как он только отдувается у себя наверху. Посидев так довольно долго, они вышли и не сговариваясь по очереди окунулись в купель. Когда они вернулись в предбанник, речь здесь шла о грунте. Бурятов сел и, налив себе чаю, стал слушать в твердой уверенности, что грунт потребовался Прохорову на дачу — тот как раз собирался подвезти одну машину земли для улучшения почвы. Однако скоро выяснилось, что Грунт — это фамилия, а Прохоров рассказывает о старом своем сослуживце, с которым работал Бог весть сколько лет назад в одном проектном институте. Вернее, сначала рассказывал он о сыне этого Грунта, а потом перекинулся на старшего Грунта. Тот был из прибалтийских немцев и писался когда-то Грундт. Но великая наша способность упрощать все не наше, превратившая некогда шотландских Гамильтонов в русских Хомутовых, отсекла неудобоваримое «д», над чем сам старший Грунт имел привычку посмеиваться.

Его сын, Сашка Грунт, — знаете его? — сейчас очень хорошо устроился в каком-то международном проекте под эгидой ООН. Проект этот предусмотрен сроком на три года, чего-то они тут развивают, ну да у нас тут все надо развивать, и парень там просто незаменим. Недавно из Бельгии вернулся. Сам-то он молодой еще, только-только институт закончил, а вот поди ж ты. В международном проекте уже работает. И, между прочим, никуда рыпаться отсюда не собирается. Зачем? Ему и здесь хорошо. Сидит он крепко, заграницу видит, зарплата отличная. Молодец, одним словом.

Бурятов ушел в самом конце этого рассказа, выслушав все до конца. Наумова уже не было, он ушел раньше всех, Кривицкий опять направился в парилку, и оставались лишь Прохоров с Громеко. Бурятов тепло с ними попрощался и вышел.

На улице он с удовольствием вдохнул прохладный, пахнущий дымком осенний воздух и решил пройтись пешком. Он чувствовал себя превосходно. После того, как Прохоров просто и безыскусно рассказал о совершенно незнакомом ему человеке, о его жизни и преуспеянии, Бурятов, оптимист по натуре, наперекор всякой логике, наперекор здравому смыслу вдруг почувствовал еще большую надежду, без которой невозможно жить. Распаренный и умиротворенный, возвращался он домой, и незнакомая ему уверенность владела им. Вот, действительно, молодец парень! Надо будет Вале рассказать, когда она позвонит. Что они там, интересно, развивают? Есть, значит, что развивать. Иностранцы сюда просто так деньги вкладывать не станут. Раз вкладывают, значит, есть будущее. Может, даже то самое великое будущее. А что? Потенциал страны в достатке. Природные ресурсы в избытке. Интеллектуальная мощь в порядке. И все под контролем.

По дороге он зашел в булочную: хлеб в доме кончился. Когда выходил, то заметил, что магазин напротив, торговавший цветами, исчез. Ну ничего, наутро на этом месте вырастет что-нибудь другое.

Размышляя над этим, прямо на углу, где сворачивать на его улицу, он столкнулся с группой рабочих в желтых робах, столпившихся около упавшего дерева. Они что-то обсуждали, стоя вокруг рухнувшего великана, выворотившего своими корнями почву и асфальт на добрых несколько метров, так что образовалась огромная сухая яма. Сначала он решил, что дерево рухнуло под напором ночного ветра. Однако утром, когда он ходил на базар, дерево еще стояло, это он помнил точно. В следующий момент он увидел в руках одного бензопилу и услышал разговор. И разговор этот моментально развеял его хорошее настроение.

Не держат, говорил тот, что с бензопилой, словно оправдываясь. Корни не держат. Я только подступился, еще до половины не дошел, а оно возьми и рухни. Я же говорю, корни не держат. Может, гнилое? — предположил другой. Да нет, — возразил первый. Вроде крепкое.

Никто не обращал на Бурятова внимания. А он стоял и смотрел на них и на дерево. Собственно, он хотел спросить, правда ли то, что он подумал, правда ли, что их район будет сноситься. Ведь он знал, что означает такая массовая пилка: в районе, который определен под снос, сначала спиливают все деревья. Вот и на той стороне уже копошатся люди с пилами, опутывают ствол веревкой. Двое уже перешли к следующему дереву, прицеливаются пилой.

Теперь он знал, что это правда. «Не зря они хотели уйти», — возникла вдруг резкая мысль. Надежды-то нет никакой. Рабочие, видимо, тоже к чему-то пришли. Часть их, перехватив пилы, направились к следующему дереву, часть продолжала курить, стоя над поверженным гигантом. «Да ты его толкни, оно и упадет, — донеслись до Бурятова убежденные слова, когда рабочие проходили мимо. — Грунт тут такой, не держит. А деревья ничего, деревья хорошие.»

Бурятов подошел ближе к яме, чтобы понять, о чем они говорят. Его ботинок с ходу уперся в кучу вывороченной земли, и в яму потекла тонкая шелестящая струйка.