У меня даже квартира в пустом доме, где от камер продохнуть негде.

Вспоминается, как я лепетала, объясняя Маричу, что соседей нет, потому что мама очень волнуется. «Ну, конечно», – усмехнулся он тогда.

Все медицинские анализы анонима в папке с возраста двух лет. Надо думать, именно тогда меня и удочерили. Крайне долгосрочные инвестиции. И циничные.

Если мне было два, то не идет и речи о том, чтобы тетя Оля и дядя Сережа были не в курсе того, что я приемная. И они тоже молчали. Не знали для чего?

Кажется, укольчик перестает действовать. В душе снова закипают эмоции.

Слишком много всего сразу. Я вернулась шесть дней назад. Меньше недели. И за это время я узнала о гибели родителей, о том, что я приемная, об измене жениха и предательстве подруги, меня пытались изнасиловать и убить, в моих вещах рылись, на мою тетю покушались, я продала душу Маричу и расплатилась с ним телом.

И узнала, что я ничто и совсем одна.

Слезы снова текут из-под закрытых век.

Погрузившись в размышления, я не замечаю, как Саша снова подходит ко мне. Понял, что я в сознании.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает он.

Да. Нужно. Чтобы было небольно.

Но я молча отворачиваюсь от него, так и не открыв глаза, и накрываюсь пледом с головой.

Просыпаюсь с тяжелой головой.

Еще не рассвело, но небо за окном уже светлеет.

Комната погружена в сумерки.

Марич сидит в кресле, в руках у него планшет, голубоватый свет которого подсвечивает его щетину.

– Я хочу знать все, – ломким голосом требую я.

Саша поднимает на меня глаза:

– Всего не знаю даже я.

– Хватит прикидываться. Тебе известно более, чем достаточно, – мой голос похож на карканье. Сорвала вчера во время истерики, наверное.

Марич откладывает планшет, и его лицо накрывает тень.

Так даже лучше.

– Я не был уверен, но около года назад я кое-что заподозрил, – негромко говорит он, но его слова падают на меня тяжеленными камнями. – Точнее, то, что ты приемная дочь, для меня было очевидным с самого начала, но в этом не было ничего странного. Даже не зная диагноз жены Суворова, я догадывался, что выносить и родить ей было не по силам. Удивлялся только, что они не прибегли к суррогатному материнству. Уже тогда мне и в голову не приходило, что они могли кого-то принять в семью из благородных порывов. С другой стороны, в этом не было ничего подозрительного. Кругом полно приемных детей, например, я. Больше только семей, где дети рождены от другого мужчины.

Марич приемный? Не знала.

Да я, собственно, ничего о нем не знаю.

– И все же ты засомневался, – подталкиваю я его к дальнейшему разговору.

– Дмитрий проболтался. Не то чтобы открыто, но он посоветовал нечто подобное одному из наших партнеров, чья дочь страдает от острой сердечной недостаточности. Как я уже говорил, к тому времени я уже не испытывал иллюзий в отношении твоего «отца» и довольно быстро сопоставил некоторые факты.

– Уже поссорились? – равнодушно спросила я, но мне было плевать. Я задала вопрос только чтобы не дать паузе затянуться.

– Это не имеет отношения к тебе, – отклонил мой вопрос Марич.

– Ты сопоставил, понял и промолчал, – подвела я итог. – Действительно. Какое тебе дело до комнатной болонки. Или, точнее, дворняжки.

– Я не знал диагноз Суворовой. Я не медик и не биолог. Речь вполне могла идти о пересадке костного мозга. Тебе бы это ничем не угрожало. К тому же могу гарантировать, что ты бы мне не поверила, а доказательств у меня не было. Ты же до последнего не верила, что приемная.

– Как гладко, – кривлюсь я.

В словах Саши есть здравое зерно, но это семя доверия не приживается на почве, залитой ядом лжи.

Марич игнорирует мой сарказм:

– Окончательно я понял, что тебе угрожает не просто неприятная медицинская процедура, а нечто посерьезнее незадолго до твоего возвращения. Услышал обрывок телефонного разговора Дмитрия. Он орал в трубку, что им нужно ускориться. Жена готова к пересадке, а донор удачно возвращается в день твоего прилета. Что все можно будет устроить по дороге из аэропорта. А потом представить, как аварию.

Это уже не камни, это валуны, катящиеся на меня с горы. Они давят меня.

Сухими глазами я смотрю в потолок.

Удачно. Наверное, после «аварии» родители бы дали добро на использование органов для донорства, а то, что я еще жива, это мелочи. Да и скрыть кому пересадили тоже не слишком большая проблема. А "маму" в больнице всегда можно объяснить тяжелым ударом от потери.

Уверена, все было продумано в деталях. Отец любил планирование.

– Долгое время меня сбивало с толку, почему они тянули, – задумчиво проговорил Марич.