«Не бойся. Я готова и хочу этого», – улыбается ей медработник и, видя вазу в руках Мары, понимающе кивает. Лиз хочет зажмуриться, не видеть того, что будет дальше, но не может – оно преследует ее, плеск воды, ее прерывистое дыхание, этот яркий болезненный свет.

Удар. Сильный и точный. Ваза рассыпается на мелкие осколки, о которые Лиз поранит руки и ноги, вытаскивая Ю-ли из аквариума. Медработник падает лицом вниз. Как же ровно она легла, не шевелится и не дышит. Мара склоняется к ней, боится, что она очнется. Голова запрокинута, четкими хладнокровными движениями ножа Мара отрезает голову и кидает ее в угол, чтобы не видеть глаз, не видеть больше никогда лица. Она вся в ее крови, и Маре кажется, что кровь прожигает тело насквозь, снимает кусками кожу, обнажая пульсирующее в ужасе мясо и стонущие кости.

Она уходит к себе, моется и одевается. Ей надо лечь, поспать десять минут, время есть. Когда проснется Лиз, она не увидит своих кровавых следов на полу, не заглянет в туалет и не увидит розы в ведре и потеки крови в душевой кабине. Мозг защитит ее, так устроены адаптеры, в них это внедряют, чтобы сохранить подобие сознания

Лиз открывает глаза. Перед ней молчаливый кот. Он больше не играет, не подмигивает, а терпеливо ждет.

«Я убила медработника. Я до сих пор не знаю, как ее зовут», – написала Лиз.

– Хорошо, что вы это вспомнили. Наш расчет, что ваша встреча с Ю-ли поможет вам вспомнить, оправдался полностью. Должен отметить, что вы заключили с медработником договор на полное использование. За границей, откуда к нам пришла эта норма, такие договоры более распространены, чем у нас. Они называются full human’s use. В рамках этого договора вы можете использовать человека в своих целях. После заключения договора человек переходит в статус объекта использования. Подобное применяется в договорах рабочих заводов и, собственно, в договорах тех, кто решит стать бесполым медработником или работником сферы обслуживания. Objects of full human’s use contract, этот термин мы считаем предпочтительным во внутренних документах, перевод не передает полноты понятия, они должны выполнять вашу волю вплоть до сознательной гибели или получения тяжких травм при необходимости. Они могут стать донорами или объектами исследований, не разрешается откровенный садизм без анестезии. Ваш проступок в том, что вы попадаете под эту статью административного кодекса. Штраф вам был назначен, ваш муж его оплатил. Поэтому, как я и объяснял вам раньше, вы перед законом чисты и можете быть свободны.

Лиз кивнула и вопросительно посмотрела на кота. Он зашуршал документами, на экране слева от нее появились текстовые массивы документов. Она могла остановить их и ознакомиться, но Лиз махнула рукой, закрыв меню. «Что грозит Ю-ли?» – спросила Лиз, пальцы ее дрожали, она не с первого раза попадала в нужную клавишу, авторедактор моментально все исправлял.

– Марфа Юмашева проходит как свидетель. Она свободна и может в любой момент покинуть это здание. Как и вы, она сознательно не желает этого делать. Нам необходимо знать, зачем вы разработали этот план? Еще раз оговорюсь, что убийство objects of full human’s use contract не является преступлением, а классифицируется как проступок.

«Кто убил ее отца? Вы же уже знаете это? Я точно знаю, что это не Ю-ли», – Лиз требовательно посмотрела на кота.

– Ваши дела объединены, поэтому я могу вам об этом сообщить. Убийство Юмашева Виталия Андреевича совершили его вторая дочь и жена, которая по факту также является его дочерью. Думаю, что для вас не секрет то, что главы родов практикуют продолжение рода со своими дочерьми и внучками. Эти термины уже давно устарели, но до сих пор они наиболее четко отражают степень родства между субъектами права, поэтому они были оставлены в корпусе юридического языка. Можете ли вы сказать, кто мог бы подготовить гибель вашего отца?

«Моя мать, но она мне и не мать. Если я правильно поняла, то она мне и мать и сестра. А мой старший брат мне приходится племянником и братом», – Лиз перечитала написанное и пожала плечами. Сначала все это шокировало ее, она не смогла уснуть всю ночь, как разобралась, блуждая по зарослям юридических форм и формулировок, выуживая, отсеивая по крупицам знания о себе.

– Все верно. Хорошо, что вы сами разобрались в этом. Ваша мать или, что будет точнее, донор яйцеклетки, действительно приходится вам сестрой Она должна была стать адаптером, как вы, но врожденная патология не позволила внедрить в нее эту функцию.

«Она сумасшедшая! Она спит с моим братом, со своим сыном!» – написала Лиз и поморщилась. Перед глазами встала картина, как Эмир наваливается на небольшое тело ее матери, а она кричит не то от боли, не то от страсти. Лиз видела их, когда ей было двенадцать лет. Она задержалась в молельной комнате дольше всех, солнце было такое яркое и манящее, что маленькая Мара застыла перед ним. Очнулась она от звуков в комнате отдыха, где молящиеся женщины пережидали выхода мужчин и могли спокойно посидеть и выпить чай безнаказанно со стороны хозяев. Мара не раз пила чай с прислугой, иногда и ее мать присоединялась к ним, смотря немигающим взглядом на Мару. Мара вошла в комнату и увидела их. В ужасе она убежала, хотела спрятаться от всех, но лучшего места, чем террариум, она не нашла. Она сидела у аквариума с удавом и смотрела на него, змей спал или делал вид, что спит. Тогда Мара увидела, что часть аквариума повреждена, будто бы кто-то царапает стыки снаружи, рвет их когтями. Там ее нашла мать и, лукаво улыбаясь, принялась расцарапывать аквариум, пока из пальцев не полилась кровь. Она потащила Мару за собой, заставив вымыть в ванне себя, заставив тереть ее тело щеткой до кровоподтеков. Это был единственный раз, когда они поняли друг друга, не произнеся ни одного слова.

– Как вы думаете, почему она хотела убить вашего отца. Султан Магомедович Ахматов был человек влиятельный, глава рода первых вождей. Смерть такого человека не может быть результатом желания одного. Не думаете ли вы, что это могла быть спланированная операция? Могла ли ваша мать попасть под чужое влияние и выполнять команды извне?

Лиз задумалась. Она представила перед собой эту женщину, матерью она больше не могла ее назвать. От ее безумного взгляда, улыбки, изгибающей красивый рот в дикой усмешке, становилось жутко. Она придвинула клавиатуру: «Она ненавидела его, как ненавидела и своего сына. Не думаю, что кто-то смог бы заставить ее что-то делать. Она ничего не боялась. Я знаю, что отец долго бил ее, а потом насиловал».