Но парень на полу живой, он невозмутимо хлопает глазами и смотрит на капли дождя у себя на лице.

— Господи, что ты здесь делаешь? Ты совсем сошел с ума? Ты ранен? Почему ты здесь?

Лежащий пожимает плечами и улыбается, всей грудью вдыхает теплый дождь, попадающий в ноздри.

— Я чуть не убился, ты лежишь прямо посреди прохода, ты понимаешь меня? Ты — не лежи здесь, ты — работать, как и все остальные, ты — понимать, что мы уже достаточно в дерьме? И кто ты вообще такой? Мы знакомы? What is your name?

Не дождавшись ответа, моряк в ярости сжимает кулаки и обещает, что в следующий раз не станет прикрывать парня с таким ухоженным лицом, будто он никогда в жизни не работал, что в следующий раз он напишет жалобу о том, что некто распластался посреди прохода и представляет опасность для окружающих. Но это потом, позже, когда не надо будет бегать по кораблю в поисках поломки там и сям. Это когда наступят спокойные времена.

Когда ему будет не так страшно.

Пока все готовятся к ужину, она решает спуститься вниз, чтобы успокоить тех, кто не слышал ее речи в офицерской каюте, чтобы показать свое участие, чтобы узнать, как люди справляются с огнем и мазутом. Она облачается в голубое, как и все моряки, надевает защитные очки и направляется в котельную.

Она приветствует каждого, кто ей встречается, из-за шума, конечно, не может произнести длинную речь, надеется, что хватит улыбки, доказательной, так сказать, улыбки, спокойного незамутненного взгляда, в котором столько силы, столько способности принимать верные решения.

— Капитан, мы, возможно, нашли неисправность, — кричит ей в ухо старший механик. — Надо еще проверить, но, кажется, все дело в насосе, он работает медленнее, чем надо. Придется его демонтировать, чтобы проверить, где заклинило, и полностью прочистить, но для этого нужно на несколько дней остановиться в каком-нибудь порту.

— А до пункта назначения мы так дотянем? — спрашивает она.

— Сложно сказать, — кричит он, — что-то может внезапно выйти из строя, и все вообще перестанет работать.

Значит, насос. Большое красное сердце. Гигантский кусок плоти устал качать всю эту кровь и всех держать на плаву. Или устал идти вперед в тумане, под горячим ливнем. Или испытывать величайшее равнодушие и кровоточить.

Как тебе помочь, зверь? Как дать тебе отдых? Как понять твою логику, логику бесконечно пульсирующей машины? Как вести себя, чтобы ты нас принял? Ведь мы всего лишь паразиты, которые изо всех сил и даже веря самим себе делают вид, что разбираются в своих цветных бумажках и знают, куда ты нас приведешь.

— Продолжим. Когда мы выйдем из тумана, сможем снова заглушить двигатели и приступить к починке.

— Хорошо, капитан. А вдруг что-то сломается раньше?

— Я беру ответственность на себя.

— Не хочу вас оскорбить, но я разбираюсь в двигателях…

— Этот двигатель я тоже знаю, поверьте, я узнаю его все лучше и лучше.

Когда закончится дождь, с текущим днем хоть что-то да прояснится. Мысли войдут в равновесие. Но она не станет терять время и объяснять экипажу. Она все знает, этого достаточно. И достаточно чувствовать, как корабль рассекает волны, как бьется дождь в стекла, с каким спокойствием все принялись за работу. Медлительность сменилась любопытством. Тихое продвижение к следующему открытию. Достаточно знать, что облако, по крайней мере, скрыло их из виду для всех. Оно помогло отсрочить следующее прибытие и отбытие, и возвращение, и отплытие, и это абсурдное движение туда-сюда вплоть до того дня, когда на море придется смотреть со скамейки на пляже.

Мокрая от пота в своей голубой форме, она переходит от поста к посту, отвечает еще на какие-то вопросы, рассказывает о новых твердых решениях. Она рассматривает предметы, гигантские ключи, захваты для баков. Она сознаёт что-то глобальное, сама того не зная, логику машины, тут же забывает ее. Это, однако, так же прекрасно, как закон ветра в парусах.

Ей кажется, что она немного успокоила рабочих и сделала неисправность не такой фатальной. Она видит, что каждый работает более уверенно. Обстановка разряжается.

Она не знает, как во время перекура оказалась в котельной, кажется, какого-то инструмента не хватало, его пошли искать внизу, и теперь она одна среди двигателей при температуре раскаленной кузницы. Она снова ложится и прикладывает ухо к земле, чтобы послушать. Она ищет диссонанс, лишний удар сердца. Но пульс зверя бьется по-прежнему: спокойная барабанная дробь, мощная. Поэтому она кладет руку на пол и улыбается.

На суше такое чувство бывает, когда обнимаешь за шею лошадь и вздыхаешь вместе с ней. Ожидание того, что зародится доверие, немая связь, которую хочется принять за верность, что-то вечное, хотя мы знаем: каждый день все надо начинать заново.