— Ловко ты, бурят, дорогу остановил, — восхитился простотой реализации задачи Иван Алексеевич. — Шесть раз пальнул — и дорога встала. А мы-то думали, что чтобы дорогу остановить, самое малое мост взорвать нужно.

— Вы не думали. Я тебя послушал, и теперь думаю, что вы к себе в большевики специально только тех берете, кто думать не умеет да и не хочет. Вот ты говоришь, что в Красной армии уже несколько миллионов человек, а белых здесь сколько? Тысяч триста наберется? Я вместе с американцами, японцами, чехами и прочили итальянцами считаю. Которые, как я вижу, тоже головой думать не обучены, да и воевать, судя по тому, как резво они из Верхнеудинска бежали, желания особого не испытывают. Ты же мне говорил, что там три четверти насильно мобилизованных?

— Ну… я наврал. То есть про Красную Армию наврал. Сейчас в Красной Армии хорошо если тысяч триста штыков, а воевать ей приходится не только здесь, но и на юге. Так что здесь у Колчака штыков больше, чем у нас.

— А партизаны все эти? Хотя… разбойники они, не солдаты: как в город вошли, так первым делом бросились лавки грабить. Понятно, что с такими вы войну не выиграете: грабители — они по натуре своей трусы, воевать не способны. По хорошему, таких вам же и расстреливать на месте надо…

— Так нету других-то!

— Есть. Взять хотя бы тебя: стрелять ты, конечно, умеешь плохо, но ведь не струсил! Тебя бы подучить немного, и, глядишь, получится из тебя настоящий и умелый солдат. Такой же, с которыми я в городе всех чехов вычистил и… и остальных бы отправил к параотцам, если бы эти, извини за брань, партизаны, в город не вперлись бы. Ну да ладно, что сделано — то сделано, а мы будем делать то, что нужно.

— А… а почему ты сказал, что белые тоже дураки?

— А потому. Потому что паровоз чтобы заставить работать после того, как я котел пробил, нужно двум мужикам час потрудиться. Задача-то какая? Отвести паровоз в Верхнеудинск или в Читу в депо, чтобы там его до конца починили.

— Но с дырявым котлом паровоз-то не едет, а ты те, что их тащить хотели, тоже подстрелил!

— Ты мне вот что скажи: в руками ты работать умеешь? Или, только языком?

— Из крестьян я…

— То есть неуч. Так вот, объясняю: в котле я пробил дырку. Одну.

— Но давление теперь котел вообще не держит!

— Я же говорю: не думаете и думать не хотите. Дырка — одна, диаметр дырки — четыре линии. Всё, что нужно сделать, чтобы дырки не было — это снять кожух, ну или просто кусок кожуха вырезать, дырку рассверлить, резьбу нарезать и вкрутить в нее болт, с шайбой из отожженной меди. Всё, дырки не будет. Конечно, такая заплатка долго не простоит — но ее хватит, чтобы паровоз своим ходом хоть в Верхнеудинск доехал, хоть в Иркутск. Или даже во Владивосток.

— Хм… хитер ты…

— Просто я учился, учился и работать, и думать. И тебе того же посоветую. Кстати, про починку паровоза не я придумал. Давно, еще когда котлы англичане клепанными делали, у них, бывало, клепки вылетали. И каждая бригада паровозная с собой имела инструмент резьбу нарезать и несколько болтов. И паровозы в дороге чинил кочегар!

— А что же они теперь не сообразили?

— А сейчас котлы куда как лучше делают, заклепки из них не вылетают — вот и забыли.

— Ах да, я все время забываю, что ты только выглядишь молодым… Но если ты учился, то может посоветуешь, как нам беляков быстро победить?

— Может и посоветую. А может и нет: мне, честно говоря, многое из тобой рассказанного не нравится. То есть из того, как вы, большевики, себе счастливую жизнь представляете.

— А что именно не нравится? Ты не хочешь сделать всех людей счастливыми?

— Мне не нравится, что вы желаете всех заставить быть счастливыми — а заставить быть счастливыми невозможно. Еще мне не нравится, что вы — точнее ваши вожди — сами определяют, что значит быть счастливым, а ведь у каждого человека счастье выглядит по-разному. А пуще всего мне не нравится, что вы всех, кто хочет иного, нежели предопределенного вами, счастья, считаете врагами, подлежащими уничтожению.

— Мы так не считаем!

— Я говорю лишь то, что ты мне объяснял. Но ты все же неуч, возможно, что и объяснял что-то неверно.

— Ну… может быть. Я думаю, что тебе нужно будет почитать работы товарища Ленина, у него обо всем этом правильно написано.

— Тогда давай договоримся так: когда мы всех интервентов выгоним к псам и предателей уничтожим, то ты мне нужные ваши книги принесешь. Я их прочитаю, подумаю, и мы продолжим наш разговор. А пока нужно врагов изничтожать, и мы этим и займемся. Вместе займемся, только ты, неуч, все же слушай мои команды. Я-то хоть и горный, но подполковник, двенадцать лет науки инженерные и военные постигал… даже больше: бабка меня стрелять еще в пять лет научила.

— Подполковник? А воюешь за нас…

— Я присягу России давал, за Россию и воюю. А что подполковник… может и полковник уже: по выслуге-то меня, пожалуй, и генералом жаловать впору, но… Позже разберемся.

Подполковником Николай Павлович решил себя считать просто потому, что указ о жаловании его майором Николай (царь) подписал в его присутствии, просто дату не проставил — но рудник-то он успел заложить! А так как звание, как он выяснил, отменили и всех майоров назначили подполковниками, то считать так он был совершенно вправе.