То, что приходят сведения из Чернигова, Брянска, Стародуба от том, что люди голодают — это еще было как-то объяснимо — все-таки там была война, и Лжедмитрий Могилевский с поляками и казаками так порезвились, что не только людей повырезали, но и оставили их без урожая вовсе. Чернигов мог бы прокормиться за счет торговли с ближайшими регионами Речи Посполитой, однако после всех событий даже для контрабанды возможностей сильно поубавилось.

Голод ощущался также и на Смоленщине и частью на Псковщине, задело и Новгородчину. И в этом также была виновата предстоящая война. Военные, тот же Скопин-Шуйский, не церемонились в выборе средств, как именно пополнить даже сверх нужного свои склады. Поэтому у местного населения часть урожая забиралась, часть шло на налоги либо помещикам. Ну, а остатка явно не хватало не то, что до следующего урожая, но и до первой травы, когда появится хоть какая-либо возможность варить, к примеру, «нисчимницу» [название супа в восточной Беларуси, части западных русских земель, состоящий из травы: крапивы, щавеля и пр.].

Вот и выходило, что склады полные, армия готова воевать, при этом сытно кушать, а крестьяне вот-вот снова побегут подальше от голода к тем же казакам, как это было в 1600–1603 годах.

— Государь-император, ты повелеваешь нам отдать часть припасов? — спросил Скопин-Шуйский, как бы давая мне шанс одуматься.

— Михаил Васильевич, ты же воевать собрался с помощью земляных и деревянных укреплений, так ведь?

Скопин-Шуйский оглядел всех присутствующих несколько недоуменно, не ответил, но кивнул, соглашаясь.

— Так возьми крестьян, пусть копают, и стрельцам легче, и более крепкое укрепление поставишь, — предложил я, как мне казалось, неплохой вариант.

Можно взять из крестьянской семьи одного мужика, дать семье продовольствия, а мужик этот поработает с месяц на укреплениях. Тогда и семья никуда не убежит, и поля будут засеиваться, так как крайне редко бывает, что в семье только один работоспособный мужчина. Условно: и волки сыты, и овцы целы. Чего нельзя делать, так это давать продукты просто так, по доброте христианской.

— Государь-император, с крестьянами замедлится движение войск. Появится скученность, так ты сам называешь. Могут и хвори какие приключиться, — озвучил головной воевода и негативную составляющую моего решения.

И все-таки я настаивал, чтобы крестьян привлекали.

— Дмитрий Михайлович, ты из Смоленска прибыл? Готов город к обороне? — спросил я Пожарского после того, как все же удалось убедить Скопин-Шуйского в моей правоте.

— Государь, никто не возьмет Смоленск. Нынче никто, — жестко, с некоторой зловещей ухмылкой, сказал князь Пожарский. — До холодов поспели выкопать еще один ров, подвезли бочки с земляным маслом, все, что нашли в Москве и Нижнем Новгороде от купцов астраханских. Наготовили рогатки, чеснока [железные шипы против конницы]. Такоже подвезли пушек, порохового запасу, новых шведских пищалей. Так что, Государь, не было еще на Руси столь крепкой твердыни, яко же нынче Смоленск, — пафосно закончил свой сумбурный доклад князь Пожарский.

Впрочем, я от него не требовал цифр, уточнений, деталей. Все, что мне нужно было, прописано в докладе, составленном Пожарским, Шейном и Федором Конем. Вот, куда еще ушло немало средств, но Смоленск, я более, чем уверен, уже является крепостью мощнее, чем было в иной реальности. Как минимум голода в городе в ближайшие два года случиться не должно.

Склады полные, а население (всякого рода купцы, лишь частью ремесленники, ростовщики и обыватели) по весне отправятся в Можайск, где как раз будут освобождаться дома, в которых сейчас зимуют пленники. С другой же стороны, весной в Смоленск прибудет подкрепление числом в три полка стрельцов и еще пять сотен служивых дворян и детей боярских. Гарнизон города будет составлять чуть более десяти тысяч человек при большом количестве орудий и с использованием разных хитростей, в том числе и горючих смесей. Так что есть надежда, что крепость устоит, а поляков получится разбить.

— Иван Исаевич, — Обратился я уважительно к донскому атаману. — А ты с Захарием Петровичем расскажите, что измыслили, и как будете брать Ригу.

* * *

Гродно

13 марта 1607 года

Король Речи Посполитой Сигизмунд III Ваза не мог скрыть своего раздражения. Само присутствие Станислава Жолкевского, польного гетмана, вызывало бурю негативных эмоций у короля. Негодование венценосной особы еще более усиливалось пониманием, что Жолкевский не любит короля, может, еще больше, чем король презирает гетмана. Но есть моменты у политика, когда нужно переступить через собственные эмоции для общего блага. И Сигизмунду становилось противно от того, что с Жолкевским ему приходится переступать через себя уже который раз [обоюдное неприятие между Станиславом Жолкевским и Сигизмундом III Вазой было известно всем современникам, между тем гетман всегда был на стороне короля].

Станислав Жолкевский смог удивить Сигизмунда тем, что после объявления Зебжидовским рокоша королю, польный гетман встал на сторону коронного войска. Этот поступок Станислава в значительной степени повлиял на то, что у Сигизмунда оказалось в распоряжении более подготовленное и организованное войско, которое не должно было оставить шансов бунтарям. Но Сигизмунд признателен не был. Жолкевский не следил за тем, что говорит в адрес короля, не стеснялся критиковать Сигизмунда, пусть и оставался верен Короне.

И теперь на Военном Совете, где принималось окончательное решение по вопросу, не то — объявлять ли войну, это уже принятое решение, а, как именно победоносно ее провести. Жолкевский оказывался той фигурой, которая устроила и приверженцев рокоша, и соратников короля, поэтому Станислав и был назначен командующим сводного войска. Пусть польного гетмана и подпирали своим авторитетом условные его заместители Ян Петр Сапега и Януш Радзивил, но Жолкевский вел себя как возвысившийся над всеми.

На совещании присутствовал также и Иван Михайлович Воротынский, под началом которого собралось две с половиной тысячи обиженных на московского царя русских людей и казаков. Король рассчитывал, что в России будет много недовольных правлением Дмитрия Ивановича и им будет под чьи знамена становится, чтобы выкинуть самозванца из Кремля.