Глава 7

Смоленск

24 апреля 1607 года

Воевода Михаил Борисович Шеин стоял на стене и смотрел, как обустраиваются пришедшие утром польско-литовские войска.

Воеводу подняли с кровати ночью, когда пришли сведения, что ляхи решились на ночной переход, чтобы с самого утра прибыть к Смоленску. Не выспавшийся Михаил Борисович потому и выглядел с растрепанными русыми волосами, с явной проплешиной на макушке и небрежно одетый, в накинутый красный кафтан на ночную рубаху. Шейн не сильно заботился о том, как выглядит, правда, требовал от других быть опрятными и носить брони, коли они наличествуют.

— Михаил Борисович, так может ударить по ним? — спросил второй воевода Смоленска Григорий Константинович Волконский.

— А ежели сие токмо передовые полки? Мы ударим, а они по нам, да конными? — вопросами отвечал Шеин.

Видимо, государь хотел иметь в руководстве Смоленска два противоположных мнения. Скорее не для того, чтобы согласия не было, а чтобы каждая ситуация могла рассматриваться со всех сторон. Шеин — это оборона, сидение и лишь редкие вылазки. Воевода был крайне осмотрительным, на грани обвинения в трусости. Михаил Борисович считал, что стены — главное оружие и только они гарантия победы, тем паче, когда в городе все склады забиты до верха провизией и фуражом, да зверья нагнали, одних свиней в крепости более тысячи, что сильно затрудняет размещение личного состава, но лучше так, чем голод. Так что Смоленск мог и три года продержаться.

Иную точку зрения имел Григорий Константинович Волконский. Этот воевода считал, что решительная победа возможна только наступательными действиями, а стены Смоленского кремля — это лишь база, где находятся ресурсы для ведения наступательных действий.

Когда стали выходить поляки, Волконский предложил ударить по ним. Когда ляхи сперва стали практически в зоне поражения ближайших русских орудий, Григорий Константинович прямо рвался в бой. Но Шеин его одергивал, спокойно, в своей манере, человека, который внешне не проявляет эмоций. В какой-то момент Волконский уже перестал настаивать на атаке, да и поляки чуть оттянулись, оценив угрозу от русских пушек, и начали возводить укрепления, уже не столь очевидна была лихая вылазка, перерастающая в решительный бой. От нагнанных ляхами мужиков с лопатами, что возводили польские фортеции, складывалось впечатление, что сам Сигизмунд пришел — много было человек в возводящемся польском лагере. Невооруженным глазом было сложно определить сколь много воинов пришли под стены Смоленска, а сколько обслуги польского воинства.

На самом же деле, шляхта вообще не принимала участие в строительных работах, это аж три тысячи мужиков, набранных в восточных поветах Речи Посполитой, нивелировали возможность успешных вылазок защитников Смоленска. Работали и наемники, которых в этом войске было семь сотен. Так что на месте польского лагеря был, казалось, муравейник, не позволявший оценить реальное число войск противника. Были бы зрительные трубы, так, да, можно подчитать и понять масштабы угрозы для Смоленска, но таких приборов не было еще и в Европе, или там вот-вот только будут созданы прототипы.

— Наше дело стоять и не сдать Смоленск, — сухо отвечал Шейн, словно отмахиваясь от Волконского, как от назойливой мухи.

— Дозволь готовить вылазку! Пушки вражьи близко стоят, там по траве проберемся и вон в кустах укроемся, в это время можно с валов выстрелить нашими пушками, они шагов сто только не добьют, но попугают ляхов, — говорил Григорий Константинович.

— Ты, как я погляжу, уже цельный план удумал. Сложный и рискованный. На кой ляд вылазку делать, если можно ударить из валов? Почитай полгода их строили, на версту выдвинули от крепости, — отвечал Шеин, который никогда не привечал нелинейные подходы с риском исполнения.

Волконский замялся и решил более не говорить. Государь поставил Михаила Борисовича головным в Смоленске, вытянув из «Тьмутаракани», значит на то были веские причины и воевать нужно так, как и решил Шеин.

— Не кручинься ты, Григорий Константинович. Подождем, до вечера, разведка придет, узнаем, сколь много неприятеля, вот тогда и вылазку учиним, может и на рассвете. Ты покамест спать ступай, да скажи, кабы ночью разбудили. В полночь совет военный учиним и порешаем, — сказал Шеин.

Воеводе Смоленска не нравился план обороны города. Вернее не так, в этом плане были моменты, которые Шеин считал ненужными. Именно для этих локальных операций и был придан Михаилу Борисовичу активный Волконский. Шеин никому не раскрывал подробности, доведенного до него царем и князем Пожарским, плана, несмотря на то, что должен был это сделать, как только покажутся первые поляки, либо разведка принесет сведения, что враг в дневном переходе.

Встречать ляхов должны были русские пушки, которые предполагалось загодя выставить на гребни валов, на специально выстроенных для того площадках, чтобы увеличить дальность. Этого не было сделано. И не потому, что Шеин саботировал подобное, а, скорее, разведка проспала. Тяжелые пушки в то время, как должны были находиться на валах, стояли в крепости. Пока запрячь не менее двух дюжин коней, после всем миром взгромоздить… мороки не оберешься, пусть и изрядно полезно было бы не давать полякам спокойно строить свои лагеря.

К вечеру в крепость пришли сведения и о количестве поляков. Даже осторожному Шеину пришлось задуматься о более активных действиях, а не об отсидке в глухой обороне. Всего двенадцать тысяч польско-литовских воинов пришли осаждать Смоленск. В Смоленске же гарнизон насчитывал более восьми тысяч, при этом имелось безусловное превосходство в артиллерии, даже в относительно легких пушках, которые способны перевозить всего четыре лошади.

— Я предлагаю совершить вылазку под утро и разбить пушки со стороны березовой рощи, — говорил Волконский на военном совете, где собрались все полковники пятнадцати полков.