– Позвольте, сеньора, принести извинения за гнусную и вопиющую мерзость, учиненную лейтенантом Барберой в мое отсутствие. Госпоже Патнэм, пострадавшей, и ее супругу уже выражено глубокое сочувствие. Теперь обращаюсь к вам, руководительнице экспедиции. Совершенное преступление целиком и полностью шло вразрез моим недвусмысленным приказам. Так называемый лейтенант Барбера - думается, его понизят в чине - проведет ночь на вершине пирамиды, неся караул наравне с рядовыми солдатами. Дополнительные дисциплинарные взыскания будут наложены поутру. Мы не звери, сеньора, мы бойцы, воюющие за свободу отечества.

– Иногда, полковник, - ответила Франческа, - различие трудно заметить.

– Я же принес извинения!
– натянутым тоном сказал Санчес.
– И уверяю: отныне женщины находятся в полнейшей безопасности. Извините еще и за то, что по вине болвана Барберы еще не доставлены вода и пища. Через пять минут всем принесут поужинать. Санитарные службы, примитивные, но пригодные для пользования, будут устроены завтра. При дневном свете разрешу мыться в cenote и стирать одежду. Подробности обсудим немного позже.

Рамиро стоял у самого входа и говорил намеренно громко, дабы честную и благородную тираду слыхали все обитатели Богадельни.

– Как вам угодно, полковник, - сказала Франческа.

– Излагаю также правила поведения, обязательные для всех пленников. Люди имеют полное право жаловаться на возникающие трудности и неудобства. Вовсе незачем делать вашу жизнь во временном заточении невыносимой. Коль скоро предложите разумный и приемлемый способ улучшить условия, говорите смело, я учту пожелания.

Полковник Санчес метнул на меня беглый взгляд.

– Я не зол от природы и не жесток, если к этому не вынуждают. Будете покладисты - на обращение жаловаться не сможете. Еще раз простите за отвратительную выходку лейтенанта Барберы.

Он молодцевато развернулся на каблуках и вышел вон. Разумный субъект. Поведал во всеуслышание: послушным и хорошим пленникам опасаться нечего, ибо партизанами командует гуманный, сострадательный начальник.

Не злой и не жестокий от природы. Разве что иногда стреляющий в женщин.

По сути, в любой и каждой операции рано или поздно, а наступает полное затишье. Ничего делать не приходится, нужно лишь набираться терпения и выжидать. Разумеется, главной официальной задачей моей оставался немец Бультман, а все прочее было, так сказать, занятиями попутными и побочными. Но все же...

Через несколько суток, проведенных в Лабале, казалось, будто мы здесь прожили много лет, расселенные по высеченным в диком камне, лишенным дверей кельям, в окружении величественных и мрачных древних развалин. Выдавались погожие дни, случались и ненастные, но мы, странным образом, устроились даже не без некоторого уюта и стихий не страшились.

Питание было простым, но обильным и сытным:

полковник Санчес явно ставил себе в закон и правило блюсти данное слово. Конечные продукты упомянутого питания выводились из организма в сортирах под открытым небом. Нас любезно снабдили туалетной бумагой, сиречь подтиркой: знаменитой латиноамериканской подтиркой, тонкой, глянцевитой, начисто не впитывавшей и не поглощавшей ничего... Купались мы целомудренно, в предназначенных для купальных целей костюмах (дамы) и плавках (господа). Cenote оказался по-настоящему приятным водоемом, и я с лихвою восполнил упущенное в первый день удовольствие. В cenote же стирали мы белье и верхнюю одежду.

К неописуемому изумлению моему, Франческа Диллман, современная, раскрепощенная, образованная и высокомерная особа, взялась меня обстирывать и настояла на этом едва ли не со скандалом. Возможно, хотела доказать Санчесу, что честно меня соблазнила и завязала с Фельтоном отношения чуть ли не семейные.

Не исключаю также, что просто бросала вызов ханжам из археологической группы. Ежели всяким Уайлдерам и Толсон вольно осуждать бесстыжих сожителей, пусть полюбуются, как нежно Франческа заботится обо мне, и вознегодуют еще больше...

Но вернее всего, это было простым извинением, замаливанием греха - коль возможно звать грехом полное отсутствие оного. Ибо мы прекратили совокупляться, хоть и спали в одной пещерке, по сути, бок о бок.

Целомудренная инициатива, конечно, была не моей. На третьи сутки природа предъявила мне законные и обоснованные требования, вызвав естественную мужскую реакцию на присутствие подруги, лежащей поблизости. Поднявшись, я воодушевленно двинулся к Франческиному тюфяку, но при первом же прикосновении доктор Диллман отпрянула. А мгновение спустя уселась и посмотрела на меня очень пристально.