Воспользовавшись тем, что Франческа переводила дух, я тупо спросил:

– Ну, вымерли, ну и что?

Обреченно глядя на меня, ученая дама сказала:

– Вы невыносимы. А я, наверное, ужасная дура, ибо пытаюсь растолковать профану... Франческа улыбнулась.

– Пораскиньте мозгами, черт возьми! Целые три высокоразвитые культуры, сменявшие друг друга на этом континенте, уничтожаются внезапно и чуть ли не махом! Неужто неинтересно выяснить причину? Что, если я намекну: в прочитанных мельмекских надписях содержатся недвусмысленные пророчества, касавшиеся грядущего всенародного исчезновения?

– То есть, - нахмурился я, - они знали, что рано или поздно испарятся?

– Спящая Красавица зашевелилась, - едко молвила Франческа.
– Очнитесь, мистер Фельтон. Да, знали. Более того, знали, в каком обличье придет погибель. По крайней мере, жрецы знали. Мы вовсю расшифровываем летописи, но признаю: самые важные иероглифы, наскальные, пока не поддаются изучению. Нужны материалы, множество дополнительных материалов...

Она облизнула губы и осведомилась:

– Разболтаете, конечно? Или сумеете удержать язык за зубами?

– Если попросите, - осклабился я.

– Прошу, мистер Фельтон... сохраните... нет, хотя бы попробуйте сохранить в секрете все, вами услышанное. Дайте нам возможность чуток продвинуться в исследованиях. Только попытайтесь молчать, больше ничего не требую.

– Попытаюсь, - сказал я.

Два огромных, покрытых вечными снегами вулкана, Истаксиуатль и Попокатепетль, - Спящая Женщина и Курящаяся Гора - проплыли под крыльями самолета, и внизу простерлось огромное плато Анауак, обрамленное высокими холмами и образующее высокогорную долину Мехико, где, по слухам, приютился город того же названия. Говорю "по слухам", ибо непроницаемое облако смога напрочь скрывало из виду мексиканскую столицу, бывший Теночтитлан, гордость императора Монтесумы, у которого Эрнандо Кортес и отобрал в итоге все царство заодно с жизнью.

Мы отважно пронизали дымные облака и удостоверились: Мехико на месте, никто его не разрушил снова.

Гостиница наша располагалась на бульваре Реформа. Вкатив кресло, содержавшее Рикардо Хименеса, в обширный вестибюль, я получил наставления от Франчески, с похвальным проворством распределявшей номера и багаж, доставил подопечного на этаж номер четыре и церемонно выгрузил.

– До завтра. Дик.

– Спасибо, мистер Фельтон.

– De nada, как мы выражаемся на беглом испанском.

Рикардо ухмыльнулся.

– Вы знакомы хотя бы с парой слов, чего не могу сказать о себе.

Да, парень знал, что делал, представляясь уроженцем севера. Полностью скрывать знание родного языка очень тяжело, но все же мыслимо. А вот уродовать родной язык убедительным образом сумеет лишь субъект, обладающий задатками лингвистического гения всех времен и народов. Рикардо предусмотрительно избрал вариант номер один: я не разумею ни аза.

– Если выучите слова cerveza и bano, - улыбнулся я, - затруднений не возникнет... Будьте умницей.

– А кем же еще прикажете быть в моем состоянии?

Он тоже улыбнулся, произнеся последнюю фразу, и я мысленно повторил: храбрости семейству Хименес не занимать.

– Сэм, разрешите вознаградить ваши труды хорошей выпивкой!
– предложила Франческа.
– У меня осталось немного шотландского виски, а виски в этих краях - мыслимый предел роскоши. Попробуйте купить: бутылка стоит ровно тридцать долларов.

Я расхохотался:

– Не люблю переводить драгоценные продукты, обладая вкусом неизощренным и неразвитым... Конечно, с удовольствием выпью. Только занесу к себе в номер все фотографическое оборудование, да руки с дороги вымою.

Когда я возвратился, дверь ее номера была распахнута.

– Заходите! Выпьем немножко, передохнем. Устала служить нянькой при толпе великовозрастных.

Франческа подняла стакан, протянула мне второй.

– Ну-ка...

– Вполне пристойно, - похвалил я.
– Кстати, вы прекрасно управляетесь.

Она отозвалась не сразу. Отошла к окну, выглянула наружу, полюбовалась бульваром Реформа. Уже смеркалось, город вспыхивал миллионами огней, проносившиеся мимо автомобили зажигали фары. Франческа Диллман протянула руку и резко дернула свисавший с карниза шнур. Гардины зашелестели, двинулись, отгородили номер от окружающего шумного мира.

– Благодарю за комплимент, - негромко сказала женщина.
– И за Дика Андерсона благодарю. Если начнете метаться и фотографировать, немедленно приставлю к нему кого-нибудь иного, не беспокойтесь. Но предупредите загодя.

– Конечно. Впрочем, я пока не чувствую себя слишком обремененным, а Дик очень славный субъект.

– Вы правы. Бедный! Так молод, и... Я ухмыльнулся: меж Рикардо и Франческой разницы в годах насчитывалось лет пять или шесть.

– Ужасно, бабушка, - промолвил я. Франческа вздрогнула. До сих пор мы разговаривали в рамках светской вежливости, как археолог Диллман и фоторепортер Фельтон. Фамильярная шутка прозвучала весьма неожиданно.