Дружников снова занялся своей трубкой, раскурил ее. Усмехнулся:

– Трубка не любит болтунов. И вот что еще, Игорь. Правда, это уже, как говорится, из другой оперы, но все-таки послушайте. Опять-таки слухи, а точнее говоря, скорее, легенда. Такая, знаете ли, чекистская легенда. Слышал я, что в конце тридцатых, когда велось следствие по делу «Единого трудового братства», несколько старых чекистов были подвергнуты особо тщательным допросам. И «кололи» их на какое-то «романовское дело». Что это за дело, связано оно с царствовавшей династией или просто был какой-то однофамилец – не знаю. Но дело было. Вот, наверное, все. Дальше ищите сами и думайте.

Корсаков помолчал, обдумывая услышанное и стараясь скрыть волнение. О «Едином трудовом братстве» он узнал совсем недавно из тех самых бумаг, которые передал ему Степаненко. Так что же получается? Если все, что он узнал, правда, то он в самом деле вышел на хороший след! Успокоился, взял себя в руки, потом спросил:

– А сами вы как думаете: это только слухи или были у них основания?

Дружников усмехнулся:

– У слухов всегда есть основания. Другое дело, что основания могут быть нереальными, выдуманными.

– Ну а эти? Те, о которых вы мне рассказали? У них основания были реальные или выдуманные?

– И опять я отвечу уклончиво. Вы, Игорь, допрашиваете не того человека, который даст вам точный ответ. Признаюсь, я не уверен в том, что правильный ответ вообще существует.

– Что же тогда я должен искать? Сам я, признаюсь, несколько запутался. Степаненко показал публикации, где говорят о том, что Романовы живы. Причем говорят об этом уверенно, без колебаний! В России Романовых официально похоронили с помпой в девяносто восьмом. То есть я сейчас вижу два полюса, между которыми – весь мир, вся жизнь! И это, в принципе, вопрос веры! Хочу – верю, что расстреляны, хочу – верю, что чудесным образом спасены, так? Но сейчас вы мне намекаете, что это не вера. Если живы наследники, то это уже факт или его отсутствие, что тоже, по существу, является фактом, верно?

– Мне нравится ваша настойчивость, Игорь, – рассмеялся Дружников, – но даже с такой настойчивостью вы от меня сейчас ответа на ваши вопросы не получите. Дело в том, что ответов я не знаю. Степаненко просил побеседовать с вами, дать ту информацию, которая у меня накопилась, и я это сделал. У вас не может быть претензий и обид, верно? А уж все остальное – ваш хлеб, согласитесь.

Выйдя от Дружникова, Корсаков отправился к метро, размышляя над тем, что услышал. Конечно, Дружников прав: поиски истины или ее заменителя – это работа Корсакова. И чем больше он узнавал, чем, казалось, дальше продвигался, тем больше возникало вопросов, тем больше было проблем, тем яснее становилось, что настоящие проблемы еще только маячат впереди, а ответы на самом-то деле превращаются в вопросы. Что могло заставить всесильного главу КГБ Андропова заботиться о сносе какого-то дома на Урале? Урал, даже в условиях развития какого угодно туризма, все равно с демидовских времен был и оставался российским арсеналом, где живет и работает военная индустрия, индустрия обороны. Глупо думать, что туда, где закрытых институтов и номерных заводов полным-полно, вдруг повезут иностранных туристов толпами. Ну, пустят их туда, но ведь группу-то будут формировать у нас, и визы выдавать по согласованию со всеми инстанциями, включая КГБ. И ездить эти туристы будут по утвержденному маршруту и под строгим контролем тех, кому это предписано. Откуда же опасность провокаций? Нет, что-то тут не сходилось. И не зря Брежнев, которого потом рассказчики превратили в маразматика, дал секретное указание Щелокову, а потом выслушивал его доклад у себя на квартире, где, как он надеялся, его не прослушивают. А может, прослушивали? А уж если прослушивали самого Брежнева, значит, игра шла какая-то большая. Да что там большая! Огромная шла игра! При одном, правда, условии. При условии, что все это не сплетни, упавшие на благодатно унавоженную почву воспаленного интеллекта Игоря Викторовича Корсакова. И он сразу и одновременно стал себя и ругать, и хвалить. Хвалил, потому что теперь точно знал, что надо делать! Ругал, потому что должен был уже давно об этом вспомнить!

Москва. Июнь

Юля появилась в жизни Корсакова совершенно неожиданно и необычно. Никогда прежде женщина не была инициатором знакомства, тем более романа. А Юля стала.

Корсаков тогда шел в редакцию на важное совещание, но внезапно начавшийся дождь заставил заскочить в какое-то кафе. Вообще-то идти до редакции оставалось совсем немного, но мокнуть и сидеть взъерошенным на виду у всех он не хотел, потому и плюхнулся за первый попавшийся пустой столик, ни на кого не обращая внимания. То ли кафе было такое, то ли порядки в нем, а может, вообще стечение обстоятельств, но официант не подходил, чтобы взять заказ, и Корсаков, глянув в окно и удостоверившись, что на улицу выходить рано, отправился к стойке. Он все так же был занят своими мыслями и не смотрел по сторонам, как вдруг услышал женский голос:

– Ой! Вы же Корсаков! Здрасте!

Отвечать не хотелось, потому что обычно так все и начиналось: «я вас сразу узнала», «мне ваша передача (не)понравилась», «что вы нам еще покажете», ему это изрядно надоело, но он повернулся для того, чтобы сразу расставить точки над «Ё». Повернулся и не смог произнести ни слова. Женщина, стоявшая перед ним, подавила Корсакова сразу, а завоевала еще раньше. Высокая, ростом чуть выше его, совершенно не думающая о здоровом образе жизни, женщина, у которой все тело было настоящим женским, живущим и радующимся жизни без всяких там оздоровительных упражнений. И глаза – синие, яркие, сверкающие, и сверкающие не по поводу встречи с ним, а просто так, потому что жизнь хороша! Но сильнее всего его привлекла, а честно говоря, и вовсе обезоружила ее прическа! Наверное, называть прической то, что в армии именуют «стрижкой под ноль», было бы рискованно, и Корсаков, не обращая внимания на условности, сказал:

– Даже не надеялся встретить такую стрижку.

Женщине слово «стрижка» явно не понравилось, и она выразила свое мнение легким пожатием плеч, но сказала:

– Я – Юля! Турбизнес!

– Я – Корсаков. Журналист, – отрекомендовался Корсаков.

И они просидели в этом кафе, пока не раздался звонок, и разгневанный Багоркин стал интересоваться, может ли редакция рассчитывать на то, что господин известный журналист соблаговолит появиться.

Корсаков, честно говоря, даже немного обрадовался, потому что весь разговор с Юлей, точнее говоря, настроение и взаимный интерес, который они не скрывали, требовали продолжения общения в форме, обычно именуемой интимом, но он, удивляясь себе самому, никак не мог придумать фразу, которая раскрыла бы его желания. Отключая телефон, он судорожно соображал, как и что сказать, когда Юля произнесла тоном самым обычным:

– Ой, мне тоже надо на работу, а то и меня потеряли. – Юля взялась за свою сумочку и спросила: – Куда за тобой заехать часов в восемь?

И больше никаких уточнений. По идее, Корсакову должны были бы нравиться взгляды Юли на отношения мужчины и женщины, потому что она никак не навязывалась и если хотела, например, предложить что-то вроде поездки на выходные, то задавала вопрос так, чтобы было понятно: она примет любой ответ, и Корсаков иногда даже отказывался без объяснений и последствий. Вскоре он понял, что хочет, чтобы она переехала к нему, и просил ее об этом все полтора года, пока длился их роман. Но Юля отказалась сразу и бесповоротно, и каждый раз, когда Корсаков снова просил переехать к нему, отвечала одной и той же фразой: «Кажется, я люблю зануду». Юле было тридцать пять лет, она была замужем, но свои отношения с Корсаковым не скрывала. Во всяком случае, именно такое впечатление складывалось у Корсакова и его знакомых. Поначалу ему и в голову не приходило, что Юля может быть замужем, но однажды, когда они сидели в кафе, зазвонил ее сотовый. Она ответила, разговаривала спокойно, смеялась, а на прощание сказала «целую». Положив трубку, пояснила удивленному Корсакову: «Не злись, это звонил мой муж»… Расхохоталась, увидев вытягивающееся лицо Игоря, и подвела итог: «Согласись, что по закону он имеет права на меня, и давай договоримся, что это мы не обсуждаем. Муж – это не твоя территория, о’кей?»