— Козел отпущения... — задумчиво повторил Джонстон. — Весьма привлекательная мысль...

— Дурацкая мысль. Оставьте все как есть — и делу конец. В Брэндоне. А начало было в Регине.

Ларри уставился на Джонстона с недоумением и гневом.

— Неужели ты слушаешь его, Маркус? Да Элен вовеки не застрелилась бы! И не прикончила бы человека флаконом кислоты, знаешь сам! Убийца — здесь! Вот он!

Я укоризненно покачал головой:

— Где откопали этого мыслителя? Думаешь, он сам верит галиматье, которую изрыгает? Полагаю, нет.

— Верю! — прошипел Фентон. — Ты убил ее, и сам сознаешься...

— Разумеется. Убил. А потом поднял трубку и расписался в злодеянии. Правда, гениальный ход?

Оставалось лишь дивиться, каким образом Женевьева, обретавшаяся под неусыпным наблюдением, сумела уведомить Рюйтера. Должно быть, остановилась у бензоколонки, дала незаметно следовавшему по пятам немцу условный знак, удалилась в уборную. Рюйтер, в свою очередь, пожелал облегчить желудок и отправился на мужскую половину. Дальше разговаривали через тонкую стенку. По крайности, я не додумался ни до чего иного. А выдавать любимого и лелеемого Ганса федеральной парочке не помышлял. И угрюмо уставился на Ларри.

Парень был еще молод: примерно двадцать пять или двадцать шесть, но случайный наблюдатель мог дать и побольше, ибо Фентон — то ли преждевременно лысея, то ли Юлу Бриннеру подражая, брил голову наголо. Тощий, бледноликий. Измученный. Пожалуй, недавно вышел из больницы. Или госпиталя... Следовало относиться к Фентону милосерднее. Возможно, и агент неплохой, только пережил нечто ужасное, получил серьезную рану или тяжелую травму. Не наберется ума — рано или поздно заработает новую. И не исключаю, что причиной тому буду самолично.

Еще несколько минут мы переругивались весьма оживленно и ядовито. Многоопытный Джонстон удостоверился, наконец, в невиновности Дэйва Клевенджера, дозволил напарнику быстро и небрежно обыскать нахальную ищейку из Колорадо, потом вернул револьвер в наплечную кобуру. И взялся склонять меня к сотрудничеству. И принялся пояснять возможные последствия отказа:

— Вообще-то в подобных операциях частному сыску не место... Но коль скоро вы уже здесь... И ежели откажетесь... Тогда вас попросту... Вы обязаны...

— Конечно, — сказал я. — Только не мешайте работать. Узнаю любопытное — сообщу немедленно.

— Сделайте милость. Ларри, пойдем.

Оба растаяли в темноте. Я потер, наконец, ушибленную челюсть, скривился, прошагал в палатку, разжег примус, водрузил на него сковороду, изжарил купленный в Брэндоне бифштекс. Жилистый, жесткий и невкусный.

Что ж, от Ганса Рюйтера их удалось на время отвести. А большего покуда и не требовалось.

Серебряный трейлер сиял освещенными окнами. Я постучался в дверь. Та немного приотворилась. Высунулась Пенни.

— Можно побеседовать с матушкой?

Маленькое личико выглядело осунувшимся и перепуганным. Помедлив, Пенни обернулась:

— Мама, опять явился этот частный детектив. Поговорить хочет...

— И не просто поговорить, а про убийство, — прибавил я.

Воцарилось молчание. Женевьева, еще незримая для меня, поднялась, приблизилась, оттолкнула дочь в глубины передвижного домика, явила собственный лик.

— Про какое убийство, мистер Прескотт?

— Разрешите войти?

Женевьева скосилась через плечо, замялась, точно безмолвно просила совета, и отрезала:

— Нет. Нельзя.

Жаль, подумал я, надо же было объявиться так не вовремя! В трейлере, безусловно, затаился посторонний. А его присутствие следовало скрывать ото всех — и в первую очередь от Фентона с Джонстоном.

Я изобразил усталый, обреченный вздох и произнес:

— Хорошо, сударыня. Могу и снаружи постоять. Но, думается, вам небезынтересно услышать: Майка Грина действительно убили. А женщина, совершившая преступление, покончила с собою часа два назад, в одной из Брэндонских гостиниц. Любопытно, да?

Стоявшая полутора ярдами выше миссис Дрелль сухо молвила:

— Не понимаю, что вы тут находите любопытного. Гнусная гибель Майка Грина трогает меня еще меньше, чем...

— …Достогнусная жизнь Давида Клевенджера, — подхватил я беззаботным голосом. — Доброй ночи, сударыня.

И удалился, провожаемый эхом удара: входную дверь Женевьева захлопнула с неподдельной злостью. Но я передал приятное известие, и ночь они с Гансом Рюйтером проведут спокойно. А при помощи покорного слуги еще и благополучно скроются, совершив два убийства. Но Рюйтер меня разочаровал. Только завершенный, девяносто шестой пробы остолоп решился бы пожаловать к Женевьеве нынче вечером. Помогать человеку, до такой степени глупому, подумал я, будет нелегко.