Не больше полутора часов проведено в этих выплывающих на свет, гаснущих с двух сторон, отваливающих назад снегах… под убаюкивающее подвывание мотора… но то, что еще недавно было реальностью, уже не назовешь таковой. Каких-то полтора часа. Как близко. Как всё близко… Иван Сергеевич сконцентрировался на собственной голове: мозг, средоточие мыслей, ощутимое именно здесь, во лбу, в надлобье, пространство. Что оно? Каково на деле? Если и впрямь внутренний мир весь – в черепе («бедный Йорик…»), бесконечность – в жалком шарике (в черной дыре вон – Вселенная, и ничего), если так – становится ясна природа провала. Бездны в бездну. Что именно? Что именно становится? Что между двумя безднами нет границы. Да-а-а!.. Нет черты. Считается: пространство, время, материя – условия действия. Но что если необходимость, неизбежность действия, акта и вызывает к жизни то, что становится пространством, временем…

– Тащимся, как… – нервно, в два приема, вздохнул Виктор Михайлович.

…считалось же долгое время: солнце – вокруг земли, пространство – ящик, бытие определяет…

– …Я эту вещь, Ваня, двенадцать лет в столе держал. Пять раз переписывал. Всю эту политику. Политика никогда до семейной драмы не дорастает. Сними корону, одень – все то же. Вся власть – над близкими!.. Предательство – то же самое дело. Семейное. Попытка в семью влезть. Хоть таким манером. Хоть боком. «Все люди братья»… Сечешь? Иуда вон… навсегда в семье… на особом месте… Короче, шоу продолжается: на сцене – классические реплики, монологи, только этого, в зале, этого Некто – никто его уже не отпускает: ни осветитель, ни актеры. Действие теперь обращено к нему. Тонкое дело. Мне потом твое мнение важно. На этом все держится. Купаж. Смешение вин. Того, четырехсотлетней выдержки, и… Я, Вань, серьезно… Провалится вещь – в несознанку уйду. Не привыкать… Ничего… Ничего…

Заслушавшийся, оторвавшийся от окна Иван Сергеевич пропустил всю длинную, через весь город тянущуюся к театру улицу: автобусишко теперь разворачивался на площадке перед театром, стоявшим, казалось, прямо на городской окраине… Серое, с башенками, здание, повращавшись перед Иваном Сергеевичем, открылось темным боком и замерло.

– Иннокентий Григорьевич!.. – поплыл по автобусу обращенный к столичному начальству голос уже влезавшего в распахнувшуюся переднюю дверцу крупного, с улыбкой до ушей, мужчины в коричневом пиджаке. – Товарищи! Мы вас пораньше ждали, понимаю: дорога, дорога… Иннокентий Григорьевич!.. Не волнуйтесь, чуть что, задержим на пару минут, публика у нас хорошая, мировая публика, проходите, товарищи, в холл и наверх… в холл и наверх… Иннокентий Григорьевич!.. Рады, рады!

Проскрежетав дверцей за спиной Ивана Сергеевича, последним сошедшего на землю, автобус укатил… Высоко над головой приглушенно светилось единственное окно – крайнее от угла, понемногу возвращая навсегда, казалось, забытый запах гримерки… Поскрипывая по снегу, Иван Сергеевич направился по следам попутчиков, скрывшихся за углом. Парадный вход. Та же афиша. Стайка девчонок проскользнула внутрь мимо задержавшегося у входа Ивана Сергеевича… Сойдя с театральных ступеней, отойдя на десяток шагов, в две ладони зачерпнув с земли холодного снега, слепив твердый снежок, с размаху всадил он его прямо в афишу! По центру! Гулкий дребезжащий звук, побежав в обе стороны под колоннами, эхом отозвавшись на противоположном «берегу» площади, подсказал: за наклеенной на дверной проем афишей – фанера. Не стекло. Удовлетворенно кивнув, Иван Сергеевич шагнул с пустой театральной площади прямо в битком набитый холл.

Публика, в несколько струек стекшаяся к гардеробу, широко разлившаяся в холле под настенными фото, при всем своем разнообразии, в целом олицетворяла молодость, большей частью девичество, женственность… К Ивану Сергеевичу вернулось это восприятие наполненного ожиданием здания как живого, охваченного предчувствием, организма. Косясь на стены с фотографиями, он пересек мерно гудящий холл и, дважды – влево-вправо – повернув по ходу пустого, сумрачного коридора, прислушиваясь к своим же шагам, стал подниматься по боковой деревянной лестнице. Вот!.. Иван Сергеевич, соступив на шаг, вновь опробовал левой ногой радостно скрипнувшую ступеньку, по центру беззвучную и только здесь, под левым своим краем, подававшую голос. Никакой ремонт не властен… Ремонтом, впрочем, не пахло, судя по вертикальной шаткости. Не считая пролеты, на приличной уже высоте сшагнул он с кое-как подсвеченной лестницы куда-то в совсем уже мрачную боковую нору. Поборов в себе желание нащупать руками незримые коридорные стены, отсчитав определенное количество шагов, Иван Сергеевич наугад вытянул руку в сторону. Дверная ручка, вплыв в ладонь, подалась.

Свет от одной из двух призеркальных ламп больше слепил заглянувшего внутрь Ивана Сергеевича, чем освещал комнатенку… Оставив в покое терявшийся в темноте интерьер, Иван Сергеевич перевел взор на отраженное в зеркале загримированное лицо сидящего к нему спиной, попутно представив, как может выглядеть в том же зеркале явившаяся из мрака его собственная физиономия. Не напугать бы… Каких-то тридцать лет. Ничто не меняется. В отдельно взятой гримерке. Та же убогость. То же «одноглазое» освещение того же рабочего места. Тот же грим, мало что оставляющий от твоего собственного лица. Та же роль. Та же пьеса. И не стоит торчать в дверях… Иван Сергеевич вспомнил, как тридцать лет назад в предпремьерном мандраже послал заглянувшего сюда, в эту дверь, Полония. Как именно. Нет, нет, ничто не повторяется. Не должно повторяться… Очнувшись, поймав на себе немигающий, оцепеневший, размытый зеркалом взор хозяина комнатки, Иван Сергеевич медленно затворил дверь, на какое-то время замерев в темноте, ожидая подзабытого ощущения – того, прежнего, появлявшегося в коридорном, после гримерки, мраке, когда постепенно перестаешь понимать, с открытыми ли стоишь глазами…

Минутой позже дверь оставленной Иваном Сергеевичем комнатки вновь ожила, готовая к выходу на сцену Гертруда приблизилась к креслу уставившегося в зеркало, казалось, ничего не видящего Гамлета.

– Ну-ну, – сказала вошедшая. – Все хорошо. Забыть, напрочь забыть о всяких там фестивалях, и – всё на своих местах. Чуть что – мы с папой рядом. Он, кстати, считает: ты в последнее время прибавил. Все хорошо. Все, как всегда, да?.. Что случилось?..

***

– Это наш новый Гамлет? С таким кукольным личиком, и в Эльсинор.

– А ты что, старого помнишь?

– Да я-то нет. Вот Василь Василич… должны-с помнить… с оккупации… Да, Василь Василич?..

Иван поймал на себе заинтересованный взгляд сидевшей наискосок от него Офелии. Ясно: Офелии. Не она – так кто? Зацепленная взглядом Иванова щека потеплела. Все как положено. Первые минусы, первые плюсы.

– Знакомьтесь, наше пополнение, – бодро вплыл в репетиционную (она же директорский кабинет) Лосев, ведущий, без пяти минут «заслуженный», пробующий себя в последнее время и в режиссуре. – Прошу любить и жаловать: Соболев Иван…