Поскольку деньгами Степан Филиппович особо не интересовался - хватало ему на жизнь,- выручку он отдал жене, а сам задумался над агротехникой колючки. В журналах и справочниках указаний на сей счет он не нашел, да и без всякой агротехники проволока росла быстро, но Степан Филиппович хотел, чтобы все было как положено, по-научному, по-хозяйски. В зоне он всегда направлял работать на клумбы тех, кто с образованием.

Сама жизнь преподнесла добрый урок подполковнику Вольнову.

Со стороны химзаводика, стоявшего неподалеку с приснопамятных времен и гнавшего какую-то едкую ерунду для ванн и унитазов, пришел пахучий ветерок и принес с собой кислые, если не сказать хуже, дожди. Пожухли гладиолусы на писательских участках, сморщились и опали на землю яблоки и груши, даже у деревенщика зеленый лук пошел не в перо, а в стрелку. Зато у Степана Филипповича на участке все ожило. Из колючих почек выстреливали нежные проволочные побеги, в пазухах зрели и на глазах раскрывались молоденькие шипы, тянулись вверх, к свету, гибкие колючие стебли и, добравшись до края подпорки, скручивались там в бухточки, литые, полновесные, зрелые.

Присмотревшись к этой метаморфозе, Степан Филиппович на отдельной делянке поставил серию экспериментов. Очень скоро он подобрал состав для подкормки. Точный рецепт выведать у него не удалось - кремень-человек!
– но в общем и целом так: к серной кислоте надо добавить малость азотной и буквально каплю-другую плавиковой, размешать как следует, влить стакан хромпику и потом, когда настоится денек-другой, положить две столовые ложки навоза.

Зачем навоз, и сам Степан Филиппович не знал, но без навоза не получалось. Много еще загадок у матушки-природы!

Неудобья Степана Филипповича были у всех на виду, да и не таился от людей подполковник Вольнов, не привык таиться: прошел он по жизни с высоко поднятой головой, поздно уже менять привычки. Надев по настоянию жены резиновые перчатки, смешивал он возле нужника кислоты. (Если, кстати, будете готовить такую подкормку, тоже не забывайте меры предосторожности: кислоты-то едкие - можно ненароком и руки попортить, и штаны прожечь...) И долго стоял окрест химический, крепкий дух.

– Все зелье свое варишь, соседушко,- как-то сказал ему через забор писатель-деревенщик.- Селекционер ты наш народный. Талант стихийный.

И по тону его Степан Филиппович понял, что писатель не шутит, что в поселке его теперь уважают.

Сосед помялся немного, покрутил в руке картуз и попросил, смущаясь:

– Не дашь ли ты мне, голуба, отводков там или черенков, чем их, овощи твои, размножают? Нешто и мне попробовать...

Степан Филиппович молча подошел к лучшему своему кусту, из кармана штанов, заляпанных глиной и прожженных кислотами, вынул ножницы, нагнулся и срезал молодой крепкий побег, сверкающий на предвечернем солнце, точно отполированный. Вернулся к забору и протянул соседу.

– Порядок,- сказал сосед, принимая посадочный материал.

– Порядок,-подтвердил Вольнов.

За рассадой стали приходить и другие. Степан Филиппович не жмотничал, давал всем. Вскоре соседи сняли первый урожай и по примеру Степана Филипповича тоже вынесли плоды щедрой писательской земли на пристанционный рынок. Кто постеснялся, тот послал родственников. У всякого писателя родственников полнымполно.

Писательская колючка тоже шла неплохо, но с вольновской не сравнить. У него мотки всегда свежие, хоть на букеты режь, упругие, шипастые, пропитанные запахами земли, купоросного масла и еще чего-то, до боли знакомого. За ними специально приезжали из города, да что там,-из других городов. И какую бы цену ни называл подполковник Вольнов, с ним не торговались. Да и не было толку с ним торговаться, он цену своему товару знал.

– Если вам у меня дорого, гражданин покупатель,- втолковывал он,- вы у них берите, у них подешевле. А у меня, доложу я вам, земля бедная, расходы, значит, большие.

Хитрил Степан Филиппович, хитрил. Понял давно, что Глинистая почва, невесть чем пропитанная,- сущее золото для выращивания колючей проволоки. Понятно, агротехника тоже не последнее дело - когда усы прикапывать, когда обрезку делать,- но главноето в землице. В ней, кормилице.

Повезло Вольнову с землицей - судачили в поселке.

На исходе лета, когда на писательских участках буйствовала колючая лоза и подпорки едва выдерживали тяжесть тугих бухт, начался кризис перепроизводства. Проволокой завален был не только пристанционный рынок, не только торговые ряды в близлежащих селениях, но и обочины шоссе, где писательские родственники предлагали задешево проезжему люду свой металлический цепкий товар.

Колючие плети, налитые соками земли, напитанные кислотами и солями, жухли и покрывались бурым налетом, шипы на них казались ломкими, непрочными. Да и покупатель пошел какой-то мелкий.

Если раньше брали проволоку связками, то теперь просили отрезать метр-другой от самого свежего побега. И слушать не хотели жалобы продавца куда, мол, я остальное дену, бери подряд; тут же шли к другому продавцу и покупали отборные кусочки.

Писательские родичи все еще стояли за прилавками и вдоль шоссе, а Степан Филиппович бросил это пустое занятие. У тех тугие непроданные бухты валялись грудами на дворе, теряли блеск, обсыпались противной ржой. Особенно у деревенщика - тот, вспомнив свое крестьянское детство, взялся за выращивание колючки с таким ражем, что один смог бы снабдить ею всю губернию, а теперь вот сбывал товар за бесценок. Не было в нем купеческой жилки.