– Поехали. На Большую Ордынку вначале, а потом куда скажу.

Компаньон Шпули нигде долго не задерживался. Сначала они остановились возле двухэтажного дома на Большой Ордынке, рядом с галантерейным магазином, Радкевич и его подручный пробыли внутри минут двадцать и вышли довольные. Потом проехали в Китай-город, к пятиэтажному жилому дому, здесь пришлось остановиться на полчаса, пассажиры вернулись с кислыми лицами и ругались. По обрывкам фраз Сергей догадался, что эта парочка ездила выбивать долги, и в этот раз им не повезло.

Из-за засилья упряжных экипажей движение в Москве было хаотичным и дёрганым, приходилось и стоять какое-то время, и вырываться вперёд, на свободное пространство, разгоняя лошадей рыком двигателя, один извозчик, у которого повозка чуть не перевернулась, хлестнул кнутом по автомобилю и чуть не попал Павлу по руке, и они ещё какое-то время простояли, пока Лукашин выяснял с обидчиком отношения, и угомонился, только когда появился милиционер. От стража порядка сбежать не удалось, тот проверил документы Травина, выписал квитанцию и получил серебряный рубль штрафа.

К пяти вечера «студебеккер» побывал на пяти адресах, наконец встал на стоянку на углу Генеральной возле ресторана «Звёздочка», и Травин уже было подумал, что рабочий день закончился, но Радкевич так не считал.

– Давай-ка отдохни, – сказал он, не выходя из машины, – и подходи сюда к восьми вечера, ещё в одно место съездим. Рабочий день ведь по закону восемь часов?

– Мой рабочий день заканчивается в восемь, – Сергей качнул головой. – Такая у меня с Ковровым договорённость.

– Ты на рожон-то не лезь, моего человека почти до смерти избил, придётся отработать, – бывший офицер нахмурился, он не привык, чтобы с ним пререкались.

– Хлипкий твой человек. – Травин потянулся за папиросами и перехватил руку Павла, сжал кисть, тот глухо застонал, выронил кастет. – Видишь зеркальце? Мне твою рожу в неё отлично видно.

Пока Лукашин потирал руку, Радкевич размышлял, наконец кивнул.

– Без водителя мне не обойтись, так что за этот вечер я тебе заплачу. Но и ты не зарывайся.

– Ладно, – кивнул шофёр. – Только мне утром в гараже надо быть, договорился, что выйду на пару часов, хотя бы три-четыре часа поспать.

– Выспишься, – Радкевич нажал на ручку двери, – после полуночи отпущу.

Павел проводил взглядом широкую спину обидчика, сплюнул.

– Так и отпустите его, Герман Осипыч?

– Да что с тобой, зачем с кастетом полез? – Радкевич достал из кармана портсигар, раскрыл, втянул носом белый порошок. – На извозчика ещё накинулся, ты нервный сегодня какой-то.

– Сволочь он, я с ним всё равно разберусь, – упрямо сказал Паша. – Не дадите и мне чуток?

– Обойдёшься. Разберись, только не сейчас, он мне нужен пока. И вообще, я ему три часа дал на отдых, не стой на месте, проследи, куда пошёл, вдруг узнаем, где живёт, чем занимается. Федька Косой куда делся?

– Так ведь Борис Михайлович его забрали два дня уже как. За кем-то бегает.

– Разузнай. Глянь-ка, на трамвай не пошёл, идёт к мосту, может, местный.

Лукашин кивнул и, хоронясь за деревьями, направился вслед за Травиным.

Федька шпионил за модисткой по поручению Гершина.

Шпуля только с виду был грозный и самоуверенный, на самом деле в коммерсанте жил маленький боязливый человечек, неуверенный и обиженный на весь свет. Для грязных дел Борис Михайлович держал Германа, тот выбивал деньги из должников и выторговывал отсрочку, когда сам Гершин был кому-то должен, а ещё сохранность товара обеспечивал. Шпуля всё время опасался, что Радкевич почувствует свою силу и отберёт коммерцию. Спасало пока то, что у компаньона никаких деловых качеств не наблюдалось, скорее – наоборот.

Косой каким-то образом это чувствовал, и Гершина, в отличие от Радкевича и его прихлебателей Лукашиных, совершенно не боялся. Но виду не показывал, кланялся, делал испуганное выражение лица или наоборот, восторженное, когда Шпуля что-то умное говорил. И за это получал сейчас по три рубля в день.

Осложнялось задание тем, что Мальцева хорошо Косого знала, тот иногда приносил записки от её любовника в мастерскую в Уланском переулке, дом тринадцать, к тому же милиция наверняка его всё ещё искала. Федька остригся налысо, подвязал щёку грязной тряпкой, оделся в рванину, ноги засунул в стоптанные до дыр башмаки и стал похож на одного из десятков тысяч беспризорных детей, живущих в Москве.

Первый день ничего примечательного не принёс, женщина почти не выходила из мастерской, распекала работниц – через большое витражное стекло было отлично видно, как она кричала на одну из девушек, правящих одежду на швейной машинке. Ближе к вечеру приехал сам Шпуля, и они уединились в крохотной квартирке наверху, где Мальцева жила. Окна квартиры выходили в сад, Федька забрался на дерево, но шторы были задёрнуты наглухо, и рассмотреть ничего не удалось. Гершин долго не задержался, через полчаса вышел, крикнул извозчика и умчался прочь.