— Для чего режешь веточки, папочка, не жалко тебе?

— Если я не буду удалять лишние отростки, тебе не придется зимою есть любимые тобою вкусные ароматные яблоки.

— Когда будут расти яблочки? Через шестнадцать лет?

— Почему через шестнадцать? Спустя три-четыре года, дочка.

— Дай, я перевяжу одно деревцо!

— Успокойся, Ашхен, не сможешь!

— Почему не смогу? Вчера не я перевязала вишню? Разве она испортилась?

Девочка стала перевязывать ранку на деревце; проворные пальчики быстро задвигались, а язычок без умолку болтал.

— Знаешь, что мама готовит к обеду,

— Что?

— Очень много чего готовит — шестнадцать блюд! Говорит, что сегодня прибудут из Муша Арпиар и Гюбби. Привезут они маленького Аршака?

— Привезут.

— Аршака я очень люблю; и Гюбби люблю, и Арпиара, но Аршака больше всех. Он уже вырос, не так ли папа? Должно быть, начал говорить… Ах, как давно я его не видела!.. Шестнадцать месяцев будет.

— Какие же шестнадцать месяцев? — заметил отец, — ведь они у нас гостили на пасху.

В это время мимо садовой ограды проходил красивый мальчик года на два старше Ашхен. С книгами подмышкой торопился он в сельскую школу. Увидя сестру, он остановился и крикнул через забор:

— Ашхен, почему не идешь в школу?

Показав ручкой белый платочек на щеке, Ашхен ответила:

— А ты этого не видишь?

— Лентяйка, — стал дразнить брат, — каждый день ходишь с повязкой, будто зуб болит… так и не проходит твоя зубная боль…

Ашхен не могла простить брату колкого замечания:

— Ты иди себе! Знаю, что уроков не знаешь… Сколько нулей ты получишь!.. Шестнадцать нулей, видишь?..

И подняв обе ручки, раскрыла все пальчики. Брат стал удаляться, не оглядываясь. Отец улыбнулся, слушая детей.

— Арам, — позвал отец, — попроси учителя прийти к обеду, Скажи, что сегодня из Муша приедет Арпиар.

Ашхен стала ворчать.

— Уже шестнадцать дней, как у меня зуб болит… а он говорит, будто я нарочно обвязала щеку…

— Никак не избавимся от твоих шестнадцати, Ашхен, — смеясь заметил отец, — откуда ты взяла шестнадцать? Ведь у тебя всего два дня болит зуб.

Шестнадцать — таинственное число на языке маленькой Ашхен, предел ее счетного искусства.

— Ну, дочка, беги вниз, садовника позови! Там он собирает тутовые листья для шелкопряда.

Как резвая бабочка, помчалась Ашхен и быстро исчезла в зарослях шелковицы, которые ей были знакомы так же хорошо, как игрушки из ее шкафа. Но, спустя несколько минут, примчалась обратно и, задыхаясь, выпалила:

— Шестнадцать раз звала, не откликается.

— Опять шестнадцать… Да ты, проказница, крикнула всего один раз, — сказал, смеясь, отец, — и врать умеешь?

Ашхен опустила головку, и ее бархатные щечки зарделись еще ярче. Отец схватил ее и стал ласкать ниспадавшие на ее плечики шелковистые кудри.

Этот нежный отец был Каро. Некогда он резал ножом людей, а теперь он ножом прививает деревья. Удивительная смена времен! Меняются условия, меняются люди и род их занятий. Человек, некогда игравший со смертью, ныне занят обработкой земли.

Из окон своего дома он видел развалины древней крепости Востан, видел жалкие обломки былого господства своих предков — Кара-Меликов. Недалеко от развалин не крепость построил он, а большой дом со всеми земельными угодьями. Предки его народом правили, а он управлял благоустроенным образцовым имением.

У порога выходной двери, обращенной в сад, сидела старуха. Горячие лучи утреннего солнца терялись в глубоких морщинах ее медно-красного лица. Длинные седые брови ее, сливаясь с сохранившими свой черный цвет ресницами, придавали величавость ее глубокомысленным глазам. Она сидела неподвижно как живое воплощение статуи размышления. Она глядела в роскошный сад, где работал Каро, глядела на миловидных детей, кружившихся вокруг него, глядела на обширные поля, возделанные усилиями Каро, глядела на холмы, усеянные его стадами, — глядела, и истерзанное за долгие годы сердце старухи обретало покой и отраду. Сколько страданий перенесла, каким жестоким преследованиям подвергалась эта престарелая женщина… Сколько бродила по миру… Сегодня же она полна великой радости, ибо пожинает плоды своих неутомимых трудов.

Это была старая Сусанна.

Отсюда село как на ладони. Погруженное в утренний полумрак, оно казалось еще великолепнее. Прежних землянок и в помине не было. Там, внизу, по обеим сторонам прямой и широкой улицы тянулись дома сельчан, утопавшие в густой зелени. Прелестная сельская церковь с находившейся рядом сельской школой пленял взор. Здоровые, чисто одетые сельчане весело шли на работу. Казалось, жизнь для них была вечным праздником, будто никогда нужда и горе не добирались до них.

Старуха продолжала смотреть.