Мрачно было, очень мрачно!.. Непроницаемая тьма производила угнетающее, потрясающее впечатление. Все было черно: колоссальные стены, огромные балки на потолке, деревянные колонны и даже украшавшие их букеты бессмертников! В черный цвет их окрасил дым от неугасимого очага, этой святыни, именем которой и поныне клянется армянин-сельчанин! Очаг был установлен посреди комнаты; несколько поленьев горело тусклым пламенем, из которого временами вылетали искры. В зимнее время вокруг очага собиралось патриархальное семейство, и глава семьи рассказывал детям о деяниях предков. Очаг заменял дневное светило, от очага лился свет и распространялось тепло по мрачному подземелью. Очаг горел все время, его огонь не должен был угаснуть. Неугасимый очаг напоминал вечный огонь Этны, в котором циклопы ковали огненные стрелы Арамазда [128] . Но огненных стрел здесь не было, были только слабые искры… хотя и в этом вулкане проживали циклопы…

Велика была семья рэса, велика, подобно пространному его жилищу. Несколько поколений проживало под одной кровлей: старый дед, его сыновья, внуки и правнуки. Свыше двадцати люлек качали здесь. Дом был полон невестками, девушками, юношами и подростками, а детям — и числа не было! Среди одиннадцати своих братьев рэс был средним братом. Он имел несколько сестер. Мать была еще жива, отец скончался два года тому назад столетним стариком. Деда я не видел, он отправился в соседнюю деревню повидаться с дочерью. Все братья жили дружно под одною кровлей, младшие повиновались старшим. А над всеми властвовал дед — патриарх семейства. Семья рэса напоминала мне легендарное семейство родоначальника нашего Айка, состоявшее из трехсот душ. Хотя здесь не было такой численности, но вместе со слугами, чадами да домочадцами составилась бы третья часть ее.

Сели за ужин. Не ожидая приглашения, явились все бывшие с рэсом на кровле — они пришли из уважения к рэсу и его гостям. Стол был обильный, изысканные яства подернулись янтарным жиром. Если разнообразная пища, умело и изысканно приготовленная, считается признаком культурности и развитого вкуса — как же странно было видеть это в подземном жилище!

За еду не принимались до тех пор, пока священник не благословил трапезу. Все на столе соответствовало грандиозности и величию окружавших нас предметов. Рослые люди, жившие в недрах огромных скал, ели большими деревянными ложками из огромных медных тарелок. Кушаний и хлеба было расставлено так много, что, как говорят, иголке негде было упасть. Это делалось в тех видах, чтоб люди не стеснялись, ели сколько хотели, а еды — чтоб не иссякало. Покрывал себя позором не столько прожорливый гость, сколько домохозяин, если тот оставлял на столе хоть маленькое свободное местечко. Поэтому на месте съеденного появлялись все новые и новые кушанья, под которыми не видно было стола.

Гостей обслуживали невестки, девушки и подростки. Поручения быстро подхватывались молодежью, каждый считал за честь услужить взрослому. Замужние женщины, хотя и не разговаривали с нами, но и не закрывали своих лиц, как это принято среди армян других районов. Девушки же свободно беседовали со всеми и смеялись. Из членов семьи рэса за столом сидели только старшие братья. Младшие стояли неподвижно, скрестив на груди руки, в ожидании приказаний. За столом не было ни одной женщины. Этот обычай строго соблюдался не только при гостях, но и в обычное время. Женщина не могла обедать за одним столом с мужчиной — ели сперва мужчины, а потом женщины.

Несмотря на переполненный зал, гостей все прибывало. Они приветствовали, молча садились за стол — и самозваным гостям подавались новые яства. Вино, доставленное из Муша, лилось рекой — пили большими чарками и так много, что напомнили мне гомеровских героев. В общей беседе принимали участие только старшие, пожилые мужчины, они искусно втягивали в беседу и нас.

Аслан спросил:

— Каковы ваши взаимоотношения с курдами?

— Не плохи, — ответил рэс, — прежде грызлись как кошка с собакой, но теперь установились добрососедские отношения. Мы ходим к ним, и они навещают нас, наш скот пасется на общих пастбищах. Иногда наши крестьяне отправляют своих овец к курдам на кочевки, они их держат все лето в горах, а с наступлением холодов пригоняют, в целости вручают хозяевам. Никакой платы за это не хотят брать, говорят: «Мы соседи, сегодня мы вам понадобились, а завтра вы можете выручить нас из беды». Так и случается: во время продолжительной зимы кормов у них не хватает, мы пригоняем их скот в наши хлева и держим тут до весенней травки.

— Ваши взаимоотношения всегда были таковы?

— Нет, прежде было не так! Прежде наш крестьянин не был владельцем своего имущества. Все самое лучшее похищалось открыто или своровывалось, мы не считали себя хозяевами не только нашей скотины, но и наших жен и девушек…

— Как это случилось, что курды изменили свое отношение к вам?

— Мы заставили их измениться! — ответил священник с улыбкой. — Прежде все мы переносили молча, думали терпением и покорностью отвратить от себя их злобу, но чем больше мы терпели, тем больше они проявляли наглости. И начали мы отплачивать той же монетой: они утаскивают одного барана, мы — десять; они отрубают палец у нашего сельчанина, мы, при случае, отрубаем у курда голову. Что скрывать свою вину? — нередко мы ловили ни в чем не повинных курдов, убивали и хоронили под камнями. Увидя это, курды остервенели еще больше. Несколько раз нападали на нас, но, убедившись в нашей силе и готовности защищаться, умерили свой пыл. Теперь они боятся даже проходить мимо нашего села. Многие уже подружились с нами, другие ищут случая также сблизиться с нами…

— И вы доверяете им?

— Нет надобности доверять. «Куда лук ни сади, все луком воняет» — говорит пословица. Курд всегда останется курдом, когда же он видит, что разбои не остаются безнаказанными, он делается более осмотрительным.

— Как отнеслась местная власть к тому, что вы с курдами стали поступать по-курдски же, то-есть, стали перенимать их приемы обращения?

— Если б правительство действовало в согласии с разумом, оно должно было поощрять нас, потому что мы помогали ему, способствовали восстановлению спокойствия и порядка. Но, исходя из того соображения, что «гяур» не вправе поступать с мусульманином так, как мусульманин поступает с ним, правительство вначале преследовало нас. Будь местная власть сильнее, она могла бы очень повредить нам.

Рэс пояснил слова священника:

— Наше правительство, господин доктор, роет лишь мягкую землю, а когда дело доходит до твердого грунта, отставляет кирку в сторону. Почему мудир, каймакам и подобные им чиновники не преследуют разбойника и убийцу-курда? — а потому, что боятся сами быть ограбленными и убитыми.

— Курда они могут опасаться, но армянина…

— Армянина, правда, могут не бояться, но не всякого армянина… — обиженным тоном ответил рэс. — Чем мы хуже курда? Если понадобится, клич кликну, поставлю на ноги всю деревню — пойдут, куда укажи, исполнят все, что прикажу!